Изменить размер шрифта - +

Айра, находившийся в подозрительно страстных отношениях со своей видеокамерой, любовно протирал линзу, готовясь запечатлеть сегодняшние события для будущих поколений. Хови читал Стейнбека «О мышах и людях» — нам задали по английскому. Эта книга — чистое надувательство. Мы, бесхитростные ученики, ведемся на заманухи учителей, потому что она тоненькая; вот только потом оказывается, что она... как бы это... ну, глубокая, поэтому приходится перечитывать ее дважды.

В вагоне напротив нас сидел Гуннар Умляут — парень, приехавший с родителями в Штаты из Швеции, еще когда мы ходили в начальную школу. У него были длинные белокурые волосы (когда его спрашивали: «Почему не стрижешься?», он никогда не снисходил до ответа) и глаза, взирающие на мир с истинно скандинавской безнадежностью; неудивительно, что девчонки так и тают от одного его взгляда. А если всего этого недостаточно, то на помощь приходит легкий акцент, который Гуннар всегда подпускает, общаясь с юными леди. И неважно, что он живет в Бруклине с шести лет. Не подумайте, что я ему завидую. Я восхищаюсь людьми, которые умело используют свои козыри.

— Привет, Гуннар! — сказал я. — Куда едешь?

— Полюбоваться на фиаско Енота — Жертвы Аварии, куда же еще.

— Отлично, — проронил я и сохранил слово «фиаско» в том месте на своем ментальном харддиске, где хранятся слова, значения которых мне никогда не узнать.

Так вот, сидит, значит, Гуннар, весь такой из себя небрежный и томный, руки раскинуты в стороны, будто к обоим его бокам льнет по невидимой девчонке (ой, давайте не будем про невидимое — долгая история), и вдруг, бросив взгляд на книжку Хови, выдает:

— Дебил в конце умирает.

Хови смотрит на Гуннара, испускает тяжкий вздох, как бы говоря: «Вот так всю жизнь — только и знают что портят малину», — и захлопывает книгу. Я хихикаю, отчего Хови раздражается еще больше.

— Спасибо, Гуннар, — шипит он. — Может, у тебя найдется еще пара-тройка спойлеров? Поделись, не жадничай!

— Да пожалуйста, — отвечает Гуннар. — «Розовый бутон» — это сани, паучиха помирает после ярмарки, а Планета обезьян — это Земля в отдаленном будущем.

Произносит он это без тени улыбки. Гуннар никогда не улыбается. Думаю, девчонки тают и от этого тоже.

К тому времени как мы вышли из подземки на Тридцать четвертой улице, вся толпа, наблюдавшая за парадом, уже подтянулась к Эмпайр-стейт-билдингу в предвкушении захватывающего зрелища: какой-то незнакомец скоро разобьется насмерть.

— Если они не выживут, — проговорил Гуннар, — мы должны засвидетельствовать это. Как сказал однажды Уинстон Черчилль: «Смерть, не прошедшая незамеченной, придает жизни более глубокий смысл».

Гуннар всегда разговаривает так — на полном серьезе, словно даже в глупости есть что-то умное.

А вокруг полицейские увещевают толпу:

— Не вынуждайте нас применить дубинки!

На Эмпайр-стейт-билдинге все еще красовалась енотовая шапка, и трое несчастных тоже никуда не делись — продолжали цепляться за свои веревки. Айра вручил мне камеру, установленную на пятисоткратное увеличение — на случай если мне захочется исследовать волосы в носу у кого-нибудь из подвешенных.

Не давать фокусу прыгать, когда камера берёт такой крупный план, нелегко, но я справился с задачей и смог рассмотреть пожарных и полисменов внутри Эмпайр-стейт-билдинга, пытавшихся дотянуться из окон до висящих на Еноте. Удача была не на их стороне. По толпе прошел слушок, что на помощь спешит спасательный вертолет.

Один из парней исхитрился обкрутить свою веревку вокруг пояса и принялся раскачиваться, пытаясь подлететь ближе к окну, но спасатели никак не могли его ухватить. Другой вцепился в веревку, обмотал ее конец вокруг лодыжки и висел, в душе наверняка благодаря нью-йоркскую систему публичных школ за то, что научился этому трюку на уроках физкультуры.

Быстрый переход
Мы в Instagram