– Что это, черт побери? – спросила Хоффман, останавливаясь.

– Гипер‑кофеин. Лэньер все время им пользовался.

Хоффман проглотила две таблетки и запила их водой.

– Что на этот раз? – спросила Энн, лицо ее было бледным. – Очередное нападение?

– Не извне, дорогая, – сказала Хоффман. – Где Уоллес и Полк?

– Во второй камере.

– Сообщите им, чтобы они ехали в четвертую камеру, в нулевой комплекс; встретимся там или на нулевом поезде.

Хоффман выбежала из коттеджа, крича, что ей нужна машина до второй камеры. Из кафетерия с рацией в руке выскочил генерал Герхардт, вызывая морских пехотинцев, и призывно помахал Джудит. Дорин Каннингэм встретила ее у заграждения и молча показала на два грузовика, стоявших там.

Они забирались в ближайшую машину, когда взвыла сирена тревоги в научном комплексе. Хоффман отшатнулась и инстинктивно отдернула голову. Над головой изящно парил серебряный крест. Тяжелая капля на конце придавала ему одновременно зловещий и забавный вид. Он напоминал Хоффман какое‑то восточное оружие из фильмов восьмидесятых годов о боевых искусствах.

– Это не русские, верно? – спросила она, все еще слегка ошеломленная после прерванного сна.

– Ни в коей мере, мэм, – подтвердил Герхардт, рукой прикрывая глаза от света плазменной трубки. Крест совершил круг над комплексом, затем поднялся к плазменной трубке, превратившись в пятнышко величиной с булавочную головку, и исчез. – Это настоящий. Буджум.

После захода солнца небо потемнело, став синим. Когда последний сплющенный краешек солнца погрузился в океан, появилась темно‑коричневая линия облаков, извивавшаяся от горизонта до зенита, где она распадалась на пенистые пряди; края каждой светились пурпурным сиянием. Фарли и Кэрролсон легли спать час назад; сутки в мире франтов составляли около сорока часов. Лэньер был занят своими мыслями, спать ему не хотелось. Он наблюдал с террасы за закатом вместе с Хайнеманом. Патриция еще не выходила из своей комнаты после разговора с Толлером.

В нескольких метрах от них брел по песку Ольми, босой, одетый в шорты и голубую рубашку с длинными рукавами; он заметил их и подошел.

– Мистер Хайнеман, мистер Лэньер. – Они приветствовали его кивком головы, совсем как джентльмены из высших слоев общества; для полноты картины не хватало только трубок, вечерних костюмов и выпивки. – Вам здесь нравится?

– Очень, – ответил Лэньер. – Первая настоящая хорошая погода, за несколько месяцев.

– За год, – уточнил Хайнеман.

– Значительно дольше – для меня, – сказал Ольми. – Я не бывал на внешних мирах уже… – он задумался, – пятнадцать лет. А на этой планете – пятьдесят лет.

– Вы так заняты, мистер Ольми? – прищурившись, спросил инженер.

– Очень. Как себя чувствует Патриция? Как я понял, с ней беседовал сер Толлер, и с тех пор она не выходит из комнаты.

– Да, – подтвердил Лэньер. – Я собираюсь заглянуть к ней через несколько минут. Узнаю, не хочет ли она поесть.

– Она какое‑то время пребывала в сильном напряжении, верно?

– Все время с тех пор, как она прилетела на Камень… Пушинку, – сказал Гарри. – Мы взвалили на ее плечи громадную ответственность – в самом деле, громадную.

– Вы думали, что она сможет разгадать тайну Пушинки?

– Мы думали, что она сможет выяснить, является ли информация библиотек, истинной и для нашего мира.