Солнце палило нещадно. Горизонт был покрыт колеблющейся дымкой. Воздух над каменной балюстрадой дрожал от жары. В саду вовсю стрекотали цикады.

Я смотрел, как гигантская стрекоза, описав круг над цветущим кустарником, взлетела и исчезла в сосновых ветвях. В такой день не хотелось думать о шпионах. Я знал, что мне следует позвонить Бегину и продиктовать ему перечень имеющихся в наличии фотоаппаратов. Ничего, подождет. Может, попозже, когда жара спадет, я прогуляюсь до почты. Детектив в своем плотном темном костюме будет маяться за воротами, в тени сухих пальм, и мечтать о стакане лимонада. Я завидовал ему. В обмен на душевный покой я охотно бы носил в жару черное, потел, ждал, вел наблюдение и изнывал от желания выпить стакан лимонада. Хорошая жизнь! А мне приходится ходить украдкой, как преступнику. За мной следят.

Интересно, что думает обо мне Мэри Скелтон? Да ничего, наверное. А если что-то и думает, то наверняка — что я вежливый, в чем-то небезынтересный молодой человек со склонностью к языкам, что оказалось весьма кстати. Я вспомнил ее слова, сказанные, когда она думала, что я не слышу: «Славный господин». Вполне подходит к соседу по пансионату. Если такие девушки, как Мэри Скелтон, проявляют к тебе интерес, это, мягко говоря, не может не радовать. Своего брата она знает как облупленного. Это очевидно. Не менее очевидным было и то, что она думает, будто и он знает ее как облупленную. Об этом можно судить по тому, как он с ней обращается. Но она…

Герр Шимлер захлопнул книгу и постучал чубуком трубки по деревянной ручке шезлонга.

Сейчас или никогда. И я нырнул.

— Ницше, — заметил я, — не лучший спутник по такой жаре.

Он медленно повернулся и внимательно посмотрел на меня. Сейчас на его впалых щеках было побольше румянца, чем накануне вечером, а из голубых глаз исчезло несчастное выражение. В них отражалось другое, более определенное ощущение — подозрительность. Я заметил, как у него сжались губы.

Он принялся набивать трубку.

— Наверное, вы правы. Но я не искал спутника.

При любых иных обстоятельствах такой отлуп поверг бы меня в тяжелое молчание. Но сейчас я продолжал гнуть свое:

— Выходит, в наше время люди читают Ницше?

Дурацкий вопрос.

— А почему бы и нет?

— Право, не знаю, — пробубнил я. — Мне казалось, он вышел из моды.

Шимлер вынул изо рта трубку и искоса посмотрел на меня:

— Да вы хоть отдаете себе отчет в собственных словах?

Мне это надоело.

— Откровенно говоря, нет. Просто захотелось поговорить.

Какое-то время он смотрел на меня, затем его лицо осветилось улыбкой. Это была очень славная улыбка и заразительная. Я улыбнулся в ответ.

— Много лет назад, — сказал я, — один мой однокашник, бывало, часами втолковывал мне, какой великий человек Ницше. Я лично споткнулся на «Заратустре».

Он зажал трубку в зубах, потянулся и посмотрел на небо.

— Ваш друг заблуждается. Ницше мог стать великим человеком. — Он щелчком сбросил книгу с колен. — Это его самая ранняя работа, и в ней есть зерна величия. Можете себе представить, он считает Сократа декадентом. Мораль как симптом декаданса! Безупречное построение. Но как вы думаете, что он писал об этом же почти двадцать лет спустя?

Я промолчал.

— Что от этого рассуждения разит гегельянством. И он совершенно прав. Идентичность — это определение, применимое только к простым, непосредственным, мертвым предметам, а основа движения и жизни — противоречие. Лишь в том случае, если предмет заключает в себе противоречие, он движется, обладает импульсом и энергией развития. — Шимлер пожал плечами.