Особо сложными схемами захвата чужой собственности родственнички-разбойники себя не утруждали. Решили арестовать этого самого Извольского по сфальсифицированному уголовному делу и принудить его к миру, то есть отдать весь этот Торгово-развлекательный комплекс под контроль их доверенных людей. А там посмотрят, если будет полезен для развития Казино, может, и выпустят его, развалив уголовное дело, пусть будет на подхвате. А нет, так и суда нет, сгинет в камере или на этапе.

Сказано — сделано. Тараканов поручил обстряпать это дельце своему верному помощнику, майору Вениамину Одувалову. Веня был кадр проверенный, надёжный и, казалось, не было такого преступления, на которое майор не пошёл бы по приказу своего начальника. А по жизни Веня был сволочь и садист. И его положение при таком начальнике позволяло ему удовлетворять свои низменные наклонности. Деньги и прочие материальные блага Веня не особо любил, был к ним почти равнодушен. Так что можно сказать, что трудился он за идею, а не за деньги.

Охрана у этого карточного короля Извольского, оказалась на удивление солидной, но располагая всеми ресурсами местной милиции, захват лоха осуществили без особых проблем. Причём приняли его по статье паскудной и гарантирующей, что к моменту начала деловых переговоров, клиент будет полностью морально раздавлен, после того как его опустят в тюремной камере, и согласится на любые условия.

Никаких проблем дружная компания, а если взглянуть с другой стороны, то организованное преступное сообщество оборотней в погонах и продажных политиков, не ожидала. А зря. Недаром гласит народная мудрость: «Идя за чужой шерстью, рискуешь сам вернуться стриженым» ©.

* * *

Александр Извольский. Игрок

Я стоял у двери в камеру, а сорок рыл её обитателей, прямо-таки лучились от удовольствия. Ещё бы, сидельцам редко выпадает такое развлечение, свеженькую Машку подогнали вертухаи. Разве что только не облизывались, падлы.

— Ша, бродяги! — вскинул я руку. — Гонево голимое. Менты по беспределу дело шьют. Я в авторитете, за меня порвут.

Толпа напряжённо молчала.

— Кто старший по камере? — громко поинтересовался я. И решительно направился в блатной угол, где за столом заседал блаткомитет. Остановить меня никто не решился.

Протиснувшись к столу, за которым сидели четверо блатных, я опять напористо поинтересовался:

— Смотрящий по камере кто?

— А ты не приборзел фраерок? Да ещё с такой статьёй? — поинтересовался один из сидящих за столом, приземистый мужик лет сорока, с редкими остатками волос и железными фиксами.

— Кто здесь фраерок, это ещё разобраться надо. Раз, не зная человека, словами бросаешься, — спокойно парировал я. — Я, Александр Извольский, Игрок. За меня авторитетные люди скажут: Давид Наваха, Дакар, Бондарь. Мы с Китайцем кореша, я из его команды. А вот за тебя кто из воров скажет, это вопрос.

Фиксатый злобно зыркал на меня, но молчал.

— Так кто смотрящий? Или здесь бродяг нет, одни мужики? — повторил я свой вопрос.

— Ты не наглей, — веско произнёс пожилой, щуплый зек, со шрамом на скуле, скорее всего, от кастета. Особо грозным он не выглядел, но взгляд был волчий и чувствовалось, что сиделец он матёрый. Что было мне только на руку. Волей-неволей воровские законы он должен был уважать, гораздо хуже было попасть в камеру, где нет уголовных авторитетов и царит полная анархия. А такое в СИЗО встречалось сплошь и рядом. — Я смотрящий. Кличут — Цыпа. Чо, сказать хотел?

— А я уже пояснил. Тёрки у нас с ментами. Но скоро этот вопрос мои кенты порешают. Если беспредел в камере будет, то за меня спросят. И не только с тебя как со смотрящего спросят, но и со всей камеры. Всех гадами объявят, а тогда сам понимаешь, кранты.

— Ты нас не пугай, мы пуганные, — хмыкнул Цыпа.