Он сбросил вызов и вернул мне трубку.

— Вот ведь как… — произнёс он.

— Я пока не могу принимать решения сам, — мягко сказал я. — Но могу создать условия для их принятия. Иногда это бывает даже важнее.

— Мне нужна будет личная встреча, — сказал олигарх. — Лучше на нейтральной территории. Скажем, в Германии. Организуешь?

— Разумеется, — улыбнулся я.

— Тогда будем считать, что мы в расчёте. По срокам я бы ориентировался на конец августа — начало сентября. Мне тут кое-какие вопросы предварительно закрыть надо будет.

— Отлично.

Он поднялся со стула; я же остался сидеть. Бугай посмотрел на меня с недоумением.

— Мы ведь пока только сложившуюся ситуацию обсуждали, — сказал я. — Компенсацию. Но, мне кажется, интересов у нас может быть куда больше.

Бугай снова подошёл к столу и присел на него, свесив одну ногу. Пристально, с прищуром, посмотрел на меня.

— А как твоя фамилия, Саша? — спросил он.

— Иванов, — ответил я.

— Саша Иванов, значит… Василий Иванов не твой дедушка ли часом?

— Нет, — я пожал плечами. — А кто это?

— Совершенно не важно, — отмахнулся Бугай. — Тогда ты таки из тех, да?

Я улыбнулся.

— Насколько мне известно, тоже нет.

— Ладно. Что за дело у тебя?

— Разговор для начала, — сказал я. Теперь я постарался изменить тон. Вальяжность ушла. Я представлял себе мир будущего: всё то, через что мне пришлось пройти. Годы СВО. Первые ядерные удары. Эвакуацию. Прорыв. Напряжение всех сил тех, кто остался в живых, чтобы остановить неведомую смерть, безжалостно расползающуюся по лоскутным остаткам некогда цветущего мира… я старался добавить в слова столько металла и пепла, сколько мог уместить.

Похоже, это сработало. Бугай выпрямил спину, глянул на меня пристально.

— Слушаю тебя, — сказал он сухо.

— Как думаете, что будет происходить с остатками СССР дальше? — спросил я. — Через пять лет? Через десять?

Я видел, как он колеблется: ответить искренне или же так, чтобы обеспечить себе максимальную выгоду. Ведь если речь пойдёт о транзите, то партнёрам нужно будет хотя бы демонстрировать веру в стабильность.

— Это за рамками наших договорённостей, — добавил я. — Они останутся в силе при любом раскладе.

— Вы развалитесь, — выдохнул Бугай. — Хотел бы сказать иначе, но маемо шо маемо. Месторождения перейдут под контроль американского и британского крупняка. Транзит тоже станет их вопросом. И его тоже отожмут рано или поздно, у нас. Может, какую-то компенсацию бросят. А, может, и нет — лишь бы не посадили да не лишили нажитого.

— Поэтому стратегия в том, чтобы высосать максимум сейчас, пока есть возможность, — сказал я.

— Разумеется, — улыбнулся Бугай. — А разве у вас не так?

— Так, — согласился я. — Пока что.

— Решили порыпаться? — он ухмыльнулся, как мне показалось, немного грустно. — Зря. Кончится грустно. Понимаешь, малой, проиграли мы. Продули. Теперь платим репарации под лозунги о дружбе и демократии. И это уже никак не изменить.

— Почему до сих пор всё самое интересное не отжали? — спросил я.

— Да потому что бардак у нас продолжается! Деньги текут рекой на Запад. Нас даже выжимать перед дойкой не надо — сами доимся. А в бардаке никому работать не интересно. Вот когда поток начнёт иссякать, посадят своего Пехлеви, и у вас, и у нас. Только вас, наверно, ещё дробить будут, от этого никуда не уйти. Знаешь, кто такой Пехлеви?

— Знаю, — кивнул я.