Отдельные жертвы браконьеров терялись в страшной статистике: браконьеры забивали слонов тысячами, так что в конце концов их почти не осталось в дикой природе. Однако каждая такая трагедия служила напоминанием, что убийство слона – преступление громадное, как и сам слон. Колоссальный акт человеческой жестокости.

Однако, вспоминая годы яростной борьбы с браконьерами на берегах Васо-Ньиро, Дамира думала вовсе не о статистике. Не об изувеченных трупах взрослых слонов и молодняка. В памяти стоял образ розовой новорожденной малышки, что легла умирать рядом с матерью.

Мертвый слоненок стал олицетворением ее проигранной войны с браконьерами и системой, которая им помогала. Всякий раз, когда Дамире приходилось напомнить себе, зачем она это делает, перед глазами возникал образ слоненка.

Нет, она не сдалась. Никто из них не сдался. Ни она, ни остальные рейнджеры, объявившие войну браконьерам.

Муса поднял глаза к небу, которое тем знойным утром уже стало бело-голубым.

– Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро.

– Да, – кивнул Вагамунда. – Наше время придет.

– Наше время придет, – подхватила Дамира, однако ее слабый голос потонул в жужжании мушиного роя.

Меньше чем через год Мусу и еще троих рейнджеров, ночевавших в базовом лагере, застрелил снайпер.

Два года спустя Вагамунда погиб за рулем своего «Рейндж-ровера»: подорвался на одной из кустарных мин, раскиданных браконьерами по грунтовым дорогам национального парка.

Еще год спустя убили Дамиру.

Кровавый след петлял вокруг подножия кургана и уходил в неглубокую низину, куда стекали ручейки талой ледниковой воды. Йекенат и Койон лежали рядом, их разделяло не больше пятнадцати метров. Мухи сперва испуганно взвились в воздух, а потом вновь сели на разбитые головы мамонтов. Браконьеры забрали только бивни. Делали они это в спешке и для быстроты вскрыли черепа топорами, чтобы не оставить внутри ни крошки ценной кости. Койону размозжили морду, а Йекенату – всю голову, поскольку его бивни утолщались к основанию: он был одним из первых возрожденных мамонтов и успел войти в средний возраст.

На мягкой земле, там, где трава росла реже, остались следы – не длинные борозды от автомобильных шин, а странные круглые отпечатки, будто от копыт. И, конечно, степь была усыпана гильзами. Все случилось недавно, и суток не прошло. Трупы едва начали разлагаться.

Когда Дамира вернулась к своим, мамонты принялись обнюхивать ее, водя хоботами над шкурой, пропитанной запахом смерти, и прижимая этот запах к нёбу. Детеныши льнули к матерям, утыкались в их теплые бока и хватались хоботами за шерсть.

Кара, мать Койона, закачалась из стороны в сторону с закрытыми глазами. Остальные стали утешать ее, гладя по бокам и утробно рокоча.

Дамире не было грустно. Ничуть. Для горя просто не осталось места. Она могла думать только о Мусе, который глядел в небо и говорил: «Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро!»

Яростный рев Дамиры вывел остальных мамонтов из скорбного оцепенения. Вскоре все они заразились ее гневом и принялись расхаживать по поляне, хлопая ушами и с трубным ревом бросаясь на воображаемых врагов, словно те были рядом.

2

– Однажды, когда моя мать-ненка была маленькой, ее семья перегоняла свое оленье стадо с одного пастбища на другое. Когда они переходили вброд реку, мой дед увидел в грязи на берегу нечто странное: огромный волосатый ком с торчащими из него длинными рогами. Дед подошел ближе, осмотрел ком и строго-настрого запретил остальным к нему приближаться. Однако, проходя мимо, все они сбавляли шаг и внимательно рассматривали загадочный предмет. Мать рассказывала, что с одной стороны волосатого черепа она увидела зубы, обнаженные в жуткой усмешке, а рога выходили не из верхней части головы, а прямо из морды.