– Идемте, дети. Пора ехать.

Дедушка прервал разговор с дворецким и подошел к нам. Взял каждого за плечи и хорошенько осмотрел, как делал всегда на прощание – словно хотел удостовериться, что мы целы.

Позже мы оба вспоминали, что он держал нас за плечи дольше обычного. Затем он так же осмотрел отца и что-то ему сказал. Слов мы не расслышали. Зато все отчетливо услышали папин ответ:

– Пустяки. Минута слабости. Я просто хотел побыть со своими однополчанами… Найти способ к ним вернуться.

Когда мы ехали в автомобиле на станцию, мы еще не знали, что это наше последнее лето в замке. Но вся эта сцена в моей памяти пропитана ностальгией – будто краски уже начали блекнуть. Будто дедушка, войдя в парадные двери замка, шагнул в собственную могилу.

Разумеется, это не так. Хотя мы действительно больше его не видели, он прожил еще много лет. Присылал нам письма по праздникам, рассказывал об урожае, который удалось собрать, несмотря на войну.

А вот что было на самом деле: когда мы проезжали мимо морга, я увидел, что творится за его стенами – словно то были толстые стеклянные стенки аквариума. Как и аквариум, морг был доверху заполнен водой, и в этой воде колыхались зеленые водоросли.

Там, в подводном лесу, сидел в большом кресле наш дедушка в полосатых брюках с аккуратными стрелками и в утреннем сюртуке. Его седые волосы тоже слегка колыхались. Движение воды создавало иллюзию жизни, но я знал, что он мертв.

Один из нас сказал:

– Папа, мы должны знать! Что в сундуке?

Отец, смотревший в другое окно, молча смерил нас взглядом и с улыбкой произнес:

– Как я понимаю, дедушка отвел вас в маленькую комнату с витражным окном, сделанным из осколков винного бокала, который он нашел на руинах разбомбленной во время Франко-прусской войны деревни? И рассказал, что разбитые вещи можно починить и даже превратить в произведение искусства?

– В комнату-то отвел, – кивнул я; мне нестерпимо хотелось заговорить, чтобы избавиться от картинок перед глазами и вернуться в этот мир. – Только показать он хотел не окно, а сам бокал, найденный нашим двоюродным дедушкой в разбомбленной французской деревне. Он стоял посреди площади, целый и невредимый.

Выражение папиного лица не изменилось.

– Что ж, наверное, это правда. И то и другое. Или ни то ни другое.

Нет уж, загадками мне зубы не заговоришь. Я опять спросил:

– Что было в сундуке?

Мы подъехали к станции, водитель начал доставать из багажника наши пожитки. Сентябрь выдался жаркий, и люди вокруг, одетые слишком тепло, усиленно потели. Бледные и мокрые, они прощались друг с другом. Потные носильщики таскали вещи.

– Вот что вы должны знать о нашей семье, – сказал отец, наклоняясь и по очереди поправляя на нас одежду. – Наша семья никогда не откроет тот сундук. А значит, наша семья никогда не узнает, что внутри.

– Но мы пытались его открыть, папа. Мы очень старались!

Он стер с моего лица какое-то пятнышко.

– Нет, дитя. Вы не пытались. Вы только думали, что пытались. И это тоже очень важно.

Тогда я понял, что отец выздоровеет.

Всю свою жизнь я пытаюсь выяснить, что такое память. И до сих пор не выяснил.

Что погубило нашего деда за много лет до его настоящей смерти? Почему тот наш отъезд казался окончательным, хотя мы не догадывались тогда, что больше не вернемся в замок? Что за сила меняет местами наши чувства и мысли в угоду некоему таинственному замыслу, меняет даже сам ход и порядок событий?

Мы не в состоянии вспомнить истинные очертания нашей жизни, потому что штука под названием «память» постоянно их преображает. И как мы только с ней уживаемся, как не впадаем в ужас? Что может быть хуже собственной беспомощности перед проделками памяти, норовящей переписать события нашей жизни?.