– Снаряд был не наш, я уверен. У нас брака не бывает. Высочайшие стандарты качества.

– И где был я, когда это случилось? Где был я, когда погиб мой последний однополчанин? С ним? Нет. Я катался верхом в поле. Восстанавливался. До сих пор чувствую путь, который пуля проделала в моем теле. В общем, я уже вполне здоров и хочу вернуться на поле боя. Убивать не хочу, зато я могу хоть немного облегчить участь людей. Как-то им помочь.

– Твое тело, может, и здорово, а вот нервы не очень.

– И что? У всех офицеров нервы ни к черту. Мы держимся на роме да иронии. Вот из чего сделана наша храбрость. И так было всегда.

– У тебя есть медали, папа?

Не помню, кто из нас задал этот вопрос. Любой мог.

– Да, есть одна – за храбрость. Мне ее вручили в день, когда погибла ваша мама. Повесили на грудь, когда я стоял у гроба. И потом еще всякого навешали… Пожалуй, я выброшу все это в море.

– Довольно, – сказал дед. – Тебе пора на станцию.

– А можно мы сначала на них посмотрим – пока ты их не выбросил?

– Нет, дорогие мои. Ордена не для того, чтобы на них смотрели. Это они смотрят на нас. В самое сердце заглядывают – и видят, насколько мы храбры на самом деле.

Тогда мы впервые стали свидетелями того, как дед прикоснулся к отцу. Положил руку ему на голову и погладил, как ребенка. И несколько секунд подержал ладонь у него на шее.

– Ну, довольно, сынок. Опоздаешь на поезд.

В ту ли ночь мы решили взломать сундук? Штука под названием «память» подсказывает, что это случилось именно тогда. Хотя… Вроде бы мы сделали это месяцем позже, в августе.

В августе, когда настоящий гром временами сливался с громом орудий и небо часто отвечало на земной огонь собственным огнем.

Под покровом ночи мы поднялись на башню, захватив с собой свечу и горсть шпилек для волос.

Накануне мы долго тренировались и даже сумели вскрыть старый навесной замок на одном из сараев. В успехе предприятия мы не сомневались, но мысль об этом приводила нас в ужас. Вот мы поднимаем тяжелую крышку сундука… Вот наконец-то видим, что внутри – это воспринималось как неизбежность, – и вот падаем замертво. Это тоже было неизбежно.

Гибель, согласно детской логике, делу ничуть не мешала. Главное – сделать открытие, а там уж можно и умирать. Смерть в нашем представлении была временным изменением состояния, после которого умерший возвращался к жизни, целый и невредимый.

Почти всю ночь мы возились с неподатливым замком, тщетно ковыряясь шпильками в скважине, пока наша свеча не превратилась в лужицу воска. Фитиль плавал в ней, как горящий спасательный плот.

Когда она угасла, из сундука донесся явственный шорох. Там что-то пошевелилось – перевернулось во сне с боку на бок. Мы дали деру.

Когда появились солдаты, мы бросали камни в пруд. Солдаты шли не по дороге, а напрямик через поля.

Их были сотни. И они имели очень мало общего с солдатами, которых мы себе представляли. Их не вел за собой конный офицер в мундире с блестящими пуговицами. Язык не поворачивался назвать их засаленные лохмотья формой. Вместо портянок – грязные клеклые тряпки или бинты. Казалось, что под этим тряпьем и ступней-то нет.