Но дедушка был жив-здоров и ждал нас в замке, положив себе на колени шелковый цилиндр. Как будто мы были не детьми, а самыми почетными гостями.

Лето начиналось на сеновале, с первого прыжка в душистое сено, с того мига, когда наши внутренности еще висели в воздухе, а облегченное тело уже погружалось в теплое ароматное облако. Именно в тот миг мы пересекали последнюю границу, проходили сквозь тонкую мембрану, отделявшую «весну где-то там» от «лета в замке».

В замке нас никогда ни за что не ругали. Не существовало никаких запретных мест и запретов вообще. Мы полагались лишь на собственный страх. Потому в то последнее лето, когда огонь артиллерии напоминал раскаты далекого грома и на горизонте порой вспыхивали вовсе не молнии, мы занимались тем же, чем и всегда: исследовали тайные закоулки замка. Именно в то последнее лето границы нашего мира изрядно раздвинулись.

Как и прежде, мы играли в салочки среди пивных бочек в подвале. Но теперь мы осмелились изучить и другой подвал, куда можно было пробраться через люк на заднем дворе. Там, за железной решеткой, зияла черная дыра. Нам говорили, что это тайный подземный ход, ведущий к разрушенному монастырю в миле от замка. Мы садились в потемках за груду картофеля, тянувшегося бледными ростками к единственному подвальному окошку, прижимали уши к решетке и слушали, слушали… Услышав песнопения монахов-призраков, мы с визгом убегали.

За ужином в главном зале, где по стенам висели оленьи рога, а где-то высоко под сводами ворковали голуби, мы каялись деду в своих грехах.

Он никогда не злился: мы не нарушали никаких правил, потому что правил в замке не было. Когда мы рассказали ему про подземный ход и решетку, он припомнил:

– Ах да. Один из ваших многочисленных дядюшек как-то раз попытался пройти по тому туннелю, однако воздух там такой спертый, что он едва не лишился чувств. После этого мы поставили решетку, чтобы никто не задохнулся там ненароком.

– А я слышал монахов! – заявил я.

– Немудрено, – ответил дед, отправляя в рот очередной кусок рыбы.

Мы ездили по дорогам, обсаженным грушами, в деревеньки, жители которых при виде дедушки снимали шляпы и кричали вслед автомобилю: «Grüß Gott, Herr Professor!»

Деревенские трактиры казались очень высокими. Даже с дороги было слышно, как внутри грохочут кегли, катаются шары и хрипло кричат невидимые люди. Майские шесты в сине-белых лентах, памятники чему-то неизвестному и непонятному…

Заметил ли я тогда у входа в трактир солдата на костылях, что смотрел нам вслед, но так и не снял фуражки? Солдата, который ничего не говорил, а пустая штанина его форменных брюк была аккуратно подогнута и заколота булавкой?

Думаю, не заметил. Память дорисовала эту деталь позднее.

Отец приезжал нас навестить. Помню, он всегда был в форме. За лето он приезжал трижды, как бы отмечая своими визитами ход времени, которого мы не чувствовали. Мы не любили, когда он приезжал, строгий и бледный, в бесцветном кителе. Он пытался быть добрым, а нам хотелось, чтобы он поскорее уехал. Мы видели в нем тикающие часы, неотвратимый конец радости.

– Это ваша форель, из пруда?

– Разумеется.

Подземная река питала пруд возле замка – еще одно из местных чудес. То и дело на поверхности показывались рыбы, белые от жизни в полной темноте и совершенно слепые.

Вокруг пруда росли ирисы. Вода была прохладной и темной, поверхность бурлила от течений. Мы часто наблюдали, как работники, стоя по колено в воде, тащат из нее сети, полные белых извивающихся рыб. Потом они садились на берегу и аккуратно присыпали солью пиявок, а рядом в траве билась и умирала рыба.

После ужина отец уезжал – шофер отвозил его на автомобиле обратно на станцию.