Одно объединяло их: бледность. С ног до головы все они были покрыты слоем меловой пыли. Будто вывалялись в муке. Эта бесцветность превращала их в единую копошащуюся массу, шествие которой до сих пор иногда воскресает в моей памяти – почти беззвучное, если не считать скрипа кожи да лязга жести. В хвосте этого бледного шествия вели на веревке несколько человек с завязанными глазами.

Мы стояли и смотрели, как солдаты идут мимо. Мы приняли бы их за привидения, если бы не исходивший от них смрад: вонь немытого тела, нестираного мокрого тряпья, земли и гнили.

Штука под названием «память» пытается дорисовать здесь сцену, которой не было: будто один из солдат вдруг обернулся и увидел нас. Но это неправда. Они шли мимо, не поднимая головы. Думаю, они нас даже не заметили. В те минуты на поле разом затихли все кузнечики, а потом, стоило последнему солдату скрыться за деревьями, так же разом запели вновь.

Штука под названием «память» норовит втиснуть сюда чувства, которых мы тогда не испытывали. Создать момент озарения, когда до нас наконец дошло, что происходит. Придать смысл и связность пережитому. Больше всего на свете память хочет свести все то последнее лето к одному-единственному чувству.

Однако я не верю ее правкам. В то лето мы чувствовали разное. И прежде всего, пока мир за горизонтом корчился в агонии, мы были счастливы. Прыгали с сеновала и бегали друг за дружкой среди пивных почек. Содрогались при мысли о содержимом сундука и упивались своим страхом. Тайком бегали к руинам монастыря и искали тайный лаз, а находили лишь безмолвные камни под открытым небом, заляпанные птичьим пометом.

Мы были счастливы в нашем летнем замке. Мы многого боялись, но страх стал неотъемлемым элементом счастья – сплавился с ним воедино в мире, где пока не существовало последствий. Лишь позднее то лето превратилось для нас в символ, который будет преследовать нас всю жизнь.

Связность – это иллюзия. Она невозможна в текущем моменте. В бегущей реке не увидишь четких отражений. Так и с потоком жизни: только когда все уляжется и замрет, мы различим очертания того, что мелькало на поверхности. Перевернутые, цепкие пальцы деревьев. Бескрайнее небо.

Наступил сентябрь, а с ним вернулся и отец. К тому времени вылов из пруда беспомощных слепых рыбин, ежедневно поднимающихся в наш мир из темных глубин, перестал казаться чем-то удивительным. Мы каждое утро ходили смотреть, как работники тащат из воды сети с рыбой и та умирает в траве, ничего не видя и не понимая. Затем рыбу складывали в бочки, а бочки грузили на телеги. Первое время это приносило работникам радость, потом стало рутиной.

Рыбу продавали как свежей, так и соленой, копченой, консервированной. Из чуда она превратилась в ресурс.

– Кусок в рот не лезет, как представлю, откуда она.

– Форель прекрасная. Такой вкусной и жирной у нас еще не бывало. Сезон удался на славу! И между прочим, мы действительно знаем, откуда она. В здешнем известняке множество пещер, реки уходят глубоко под землю…

Отец отложил приборы.

– Я о другом. Все… это, весь этот идиллический средневековый мирок. Я знаю, откуда он. В городе наши фабрики коптят небо. А там…

Он указал на большой камин, но мы-то знали, куда он показывает. Там, за полями, зелеными лесами, грушами вдоль деревенских дорог, лежала изрытая, искалеченная земля.

И штука под названием «память» настаивает: тогда мы вновь услышали скрип кожи и лязг жести.

Видел ли я того солдата у входа в трактир, солдата на костылях, который глядел нам вслед, так и не сняв фуражки? Солдата с аккуратно подвернутой и заколотой пустой штаниной?

У отца задрожала рука. Белая, тонкая. Хрупкое, испещренное голубыми венами запястье торчит из манжеты форменного кителя, палец указует, грозит… А потом рука бессильно падает на колени.