– Меня комиссовали.

– Заслуженно, между прочим! – кивнул дед. – Ты был ранен в бою, защищая родину.

– Я… пожалуй, пройдусь. А потом сразу поедем. Дети, собирайте вещи.

После ухода отца в зале воцарилась тишина. Что-то висело в воздухе. Обычно это выражение используют бездумно, как метафору, но я сознательно так написал: в воздухе над нами действительно что-то висело. Над оленьими рогами, среди потолочных балок. Что-то висело.

Тишину нарушил дедушка:

– Я хочу вам кое-что показать, дети. Идемте со мной.

Мы знали, что он хочет показать нам сундук. Замку грозит опасность. Наконец-то мы увидим, что внутри.

Мы шли за ним коридорами, полными косых лучей вечернего солнца. Здесь – скрещенные мечи, покрытые тонким слоем пыли. Там – гобелен с изображением рыцарского турнира. Мы начали подниматься по лестнице, то и дело радостно и испуганно переглядываясь. Вот, вот сейчас мы узнаем, что в сундуке. Наконец-то!

И тут мы свернули в другую комнату. Сколько раз мы крались мимо этой двери, не замечая ее. Она была такой неприметной, что позднее мы даже усомнились в ее существовании – возможно, она появилась совсем недавно.

Дедушка открыл ее ключом из большой связки. На железном кольце висело множество других ключей; один из них наверняка от сундука.

В крошечной комнате было единственное узкое витражное окошко, и в луче солнца от него парили пылинки. На столе в центре стоял один винный бокал. Мы собрались вокруг него. Бокал был обыкновенный, хрустальный, ничем не примечательный.

Дедушка откашлялся.

– Этот бокал нашел отец вашего дяди. Он участвовал во Франко-прусской войне. В ходе сражения отбился от своего кавалерийского отряда и потерял сознание. Лошадь понесла. Очнулся он посреди разбомбленной, сожженной дотла деревни. Одна вещь уцелела: вот этот самый бокал. Стоял нетронутый посреди площади, прямо на мостовой. Отец вашего дяди взял его и поместил сюда. Понимаете…

У дедушки дрогнул голос. Нам тогда показалось, что он просто поперхнулся пылью. У взрослых ведь не бывает таких чувств, как у детей. Да, отец иногда давал волю чувствам, но до войны за ним такого не водилось. Теперь же чувства хлестали из него, как кровь из открытой раны. Казалось, когда рана затянется, чувства тоже иссякнут.

Дед продолжал:

– Понимаете, ваш отец получил ранение. Как и многие. Однако красота не исчезла. Красоте всегда есть место в этом мире, всегда.

Та сцена застыла в моей памяти во всех подробностях, неподвижная и ясная. Словно в тот миг мы усвоили очень важный урок. И все же я знаю, что это неправда. Ничего мы не усвоили в той комнате, где пыль танцевала в цветных лучах уходящего лета. Мы нетерпеливо переминались с ноги на ногу и глазели на связку ключей.

Наконец один из нас отважился задать вопрос:

– Дедушка… что же хранится в сундуке? В сундуке, который ни за что нельзя открывать, пока замку не грозит опасность?

– В том сундуке, что вы пытались взломать?

Мы виновато переглянулись. Дедушка лишь улыбнулся и вышел из комнаты.

На улице царило смятение. Нет, не так: мы стали свидетелями сцены, которая случилась после смятения. Двое работников держали отца под руки, то ли пытались остановить, то ли помогали устоять на ногах. Китель на нем был порван, волосы растрепались, а с мокрых брюк капала вода.

Вокруг отца собралось еще несколько человек – половина слуг, работавших в замке. Дворецкий и дедушка стояли в сторонке и разговаривали.

Отец высвободился из рук работников и подошел к нам.

– Идемте, дети.