Когда я проходил под башенной аркой, раздался унылый колокольный звон, призывавший к вечерне. Но этот тоскливый звук вовсе не соответствовал тому зрелищу, что предстало передо мной, едва я ступил на квадратный двор. Студенты и члены колледжа столпились у входа на лестницу, которая вела в библиотеку и часовню, кое-кто поглядывал вверх, на освещенные окна. Все были явно чем-то напуганы и помалкивали; если и обменивались двумя-тремя словами, то шепотом; большинство как-то оцепенело смотрели друг на друга. Я направился к ближайшей группе студентов, чтобы выяснить, что происходит, но тут Ричард Годвин протолкался ко мне через толпу.

— Доктор Бруно, ректор вас спрашивал, — тихо сообщил он мне. — Идемте.

Он подхватил меня под локоть и повлек ко входу в библиотеку и часовню. Там, у лестницы, стоял уже знакомый мне мужик из кухни — тот самый, которого приставили сторожить вход в комнату Ковердейла. Годвин подвел меня к часовне, тихонько постучал в дверь. Дверь немедленно отворилась; Слайхерст, нахмурившись, уставился на меня, однако отступил в сторону и дал мне войти. Запах крови сразу же ударил в нос. Ректор Андерхилл поднялся с деревянной скамьи у двери и обеими руками вцепился в меня, с надеждой заглядывая мне в глаза. Щеки его ввалились, глаза покраснели.

— Господь наказывает нас, Бруно, — еле слышно прошептал он. — Он сыплет пылающие угли на мою голову, карая за неисполнение долга. Даже здесь, в освященной часовне… — Ректор отодвинулся в сторону, все так же крепко сжимая мое запястье, и я увидел, какое очередное несчастье постигло колледж: у подножия маленького алтаря лежало обмякшее тело.

Я придвинулся ближе и увидел рыжие волосы на голове лежащего человека и кровь, которая быстро впитывалась в устилавший пол тростник, в белый покров алтаря.

— Мы ничего не трогали, — почти заискивающе продолжал ректор. — Ждали, чтобы вы посмотрели. Я поднялся в церковь около пяти, приготовиться к вечере, и наткнулся… — Голос его сорвался, и он тяжело опустился на скамью.

Стиснув зубы, я опустился на колени. Лицо юноши было сильно изуродовано: обе щеки рассекали глубокие разрезы, рот был в крови, кровь запеклась и на слегка опушенном подбородке — мальчишке еще и бриться-то было рано.

— Алтарь! — шепнул мне Андерхилл.

Я взглянул — и отпрянул: темно-красный комок мяса валялся на алтаре, кровь расплывалась на белом покрове.

— Боже! — прошептал я, догадавшись, что это за кусок мяса.

Дрожащими, непослушными пальцами я оттянул нижнюю челюсть бедняги Неда и увидел во рту лишь обрубок языка. Достаточно было притронуться к нему, чтобы кровь вновь хлынула потоком — я едва успел отскочить. Я понимал, что с такими ранами парень выжить не мог, но кровь била как из живого тела.

— Это случилось совсем недавно, — сказал я, оборачиваясь к ректору.

Тот кивнул.

— Нед каждый день приходил сюда около четырех, готовил часовню к вечере, — слабым голосом пояснил он. — Это была его основная обязанность. Все знали, что в это время его можно застать здесь. Часовня не запирается. Злодеи спрятались и поджидали его. Бедный мальчик, бедный мальчик! — Он горестно покачал головой. — Вы видели, что с ним сделали, Бруно?

Андерхилл глядел на меня выжидательно.

— Опять по Фоксу?

Он коротко кивнул.

— Полагаю, на этот раз Роман. Его мученичество описано в первой книге, сразу после истории святого Альбана, которую я вспоминал вчера на службе. Мучители изувечили Романа за то, что он пел псалмы, а он, когда они резали ему лицо, благодарил их: мол, теперь у него будет множество уст, чтобы воздавать хвалу Господу.