Бернард промолчал, а Дженкс, пожав плечами, продолжал:

— Я вернусь до рассвета, как только все подготовлю. Оставляю вас на попечение Хамфри. Поразмыслите пока, что вы должны мне пересказать из вашей беседы с Томасом Алленом.

— Так вы убиваете меня ради спасения своей шкуры? — спросил я.

Хамфри с неожиданной для такого гиганта бережностью подхватил меня и уложил на пол; Бернард принялся другой веревкой обматывать мне ноги. Дженкс пристально и сурово глянул на меня.

— Ради спасения веры, Бруно, — ответил он наконец. — Все, что я делаю, я делаю ради нашей гонимой веры, а потому это не будет грехом пред Господом.

— А как насчет шестой заповеди?

— Я предпочитаю первую: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». — Прищурившись, он наклонился ко мне так близко, что можно было пересчитать все поры на его физиономии. — Эта страна — моя страна, Бруно, ибо я родился англичанином и пребуду им до могилы. Моя страна нарушила первую заповедь. Еретическая блудница, выродок этой шлюхи Болейн, возомнила себя равной святому отцу и подвергла величайшей опасности души своих подданных. Мы боремся с ересью, Бруно. Это священная война, а не убийство. И мы не варвары: прежде чем вы умрете, отец Бернард исповедует вас, если вы готовы примириться со Святой Матерью Церковью.

— Уж вам-то я точно исповедоваться не стану, — стиснув зубы, отвечал я.

Дженкса это не смутило.

— Это дело вашей совести и ваших отношений с Богом. — Он размотал длинный грязный шарф, затем крепко сдавил двумя пальцами мне нос. Я вынужден был вздохнуть, и тогда он деловито запихал шарф мне в рот. Огромный ком распер мне челюсти, я стал задыхаться. На миг мне почудилось, будто он решил таким образом меня удавить. Но Дженкс выпустил мой нос и посмотрел на меня с отвращением.

— Нужно обыскать его комнату в колледже, — посоветовал он Бернарду, и тот кивнул в ответ.

Книготорговец порылся в моей куртке, нащупал за поясом ключ, сорвал его и перебросил Бернарду. Я подумал, что копия шифра из ежедневника Мерсера спрятана у меня под рубашкой, и в комнате не найдется ничего, что связывало бы меня с Уолсингемом. Впрочем, это было слабое утешение.

Но каков я глупец — ни словом не обмолвиться Сидни о своих планах! Один лишь Коббет знает, что я отлучился на ночь. Никто ничего не узнает до завтрашнего утра, когда мое остывшее тело найдут на задах какого-нибудь борделя. Я задрожал, и боль в челюсти усилилась: мне трудно было даже сглатывать слюну, шарф меня душил.

Дженкс смерил меня оценивающим взглядом, пощупал веревки — достаточно ли туго затянуты — и кивнул Бернарду.

— Я оставлю вас ненадолго, Бруно. Хорошенько подумайте о том, что вы должны мне рассказать. Моя рожа покажется вам ангельским ликом по сравнению с тем, во что я вас превращу, если признание придется у вас вырывать. Не вынуждайте меня к этому.

Бернард тоже посмотрел на меня. Морщинистое лицо его было решительно, хотя, мне показалось, его омрачало искреннее сожаление. Он медленно накинул на голову капюшон и вышел из комнаты, оставив меня наедине с Хамфри Причардом.

Глава 17

В комнате царило молчание. Снизу донесся стук хлопнувшей двери. Свечи на алтаре почти догорели и мерцали, отчего тень Хамфри на стене казалась причудливо огромной.