Плечи болели, болела обожженная рука, ныл порез на шее, однако теперь, когда смертельная опасность отступила, ко мне вернулась способность живо соображать. Я понимал, что опасность не исчезла. Дженкс, учитывая, сколько мне теперь известно, просто не может оставить меня в покое. Надлежало как можно скорее передать все сведения Сидни. После разговора с Хамфри у меня возникла некая идея, пока еще не слишком отчетливая, но, похоже, объединяющая все убийства. Если она окажется правильной, то все встанет на свои места и найдутся необходимые доказательства.

Судя по словам Дженкса, мне следовало спешить, в противном случае еще до рассвета Аллен тоже будет мертв. Но прежде всего необходимо было известить Сидни, чтобы он хотя бы на этот раз знал, куда я отправляюсь и для чего. Я очень рассчитывал, что он разыщет меня, если я не вернусь. Впрочем, я понимал, что для меня это, скорее всего, уже не будет иметь никакого значения.

Не теряя времени я принялся разбирать завалы на столе Норриса в поисках пера, соображая тем временем, как наиболее кратко и связно изложить все свои подозрения в письме к Сидни, прежде чем снова отправиться в путь.

Однако я нигде не мог найти чернил. В первом из ящиков я наткнулся на отличную писчую бумагу и красный воск для печатей. Свеча тем временем почти догорела, и, поспешно озираясь в поисках новой, я случайно взглянул на сундук под окном; его массивный замок был открыт и, судя по всему, взломан. Схватив свой огарок, я поднял тяжелую крышку, однако не обнаружил сверху ничего, кроме льняных рубашек. Тем не менее я принялся перебирать одежду, пока не добрался до дна и не прощупал все четыре угла. Пусто. Я снова выругался: наверняка здесь было что-то важное, но пропало. Я поднес свечу ближе и принялся выбрасывать содержимое сундука на пол, а когда все выбросил, сунул свечу внутрь и убедился, что там больше ничего нет.

— Merda! — С этим восклицанием я готов был захлопнуть крышку, но тут заметил, что в днище сундука вырезан уголок — совсем крошечная дырочка, палец не просунешь. Я вытащил из-за пояса нож Хамфри Причарда, залез с головой в сундук и воткнул кончик ножа в щель. Доска подалась, послышался тихий щелчок, и днище приподнялось. В этом потайном отделении я нащупал связку бумаг, а затем наткнулся на что-то острое, уколол руку и поспешно ее отдернул — вдруг это какая-то ловушка. Потом полез снова, уже осторожнее, и вытащил то, обо что укололся. Когда в тусклом мерцании свечи я разглядел этот предмет, я невольно присвистнул: это был бич с короткой рукояткой и множеством ремешков. Каждый ремешок был длиной примерно полтора метра и перевязан узлами. В узлах крепились короткие проволочные крючки; они были в засохшей крови, и на них виднелись обрывки кожи. Я содрогнулся. Как будто пелена спала с моих глаз: все встало на место. Все подозрения, до того неопределенные и туманные, оформились.

Я снова залез в тайник и вытащил пачку бумаг, которую выпустил, уколовшись о крючок. Это были старые, зачитанные письма, грязные, перевязанные выцветшей ленточкой. На верхней странице остался кровавый отпечаток большого пальца.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться — послания зашифрованы, это какая-то смесь символов и цифр. Однако мне сразу стало ясно: это те самые бумаги, которые убийца искал в комнате Роджера Мерсера и Джеймса Ковердейла. В одной пачке с письмами находился старинный пергамент, скрепленный печатью. Печать была цела; разглядеть герб в тусклом свете свечи я не мог, но не колеблясь сломал сургуч, развернул свиток и поднес его к догорающей свече. Огня едва хватило, чтобы разобрать изысканно-витиеватый почерк. Но после первых же слов у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. «Пий, епископ, раб рабов Божьих, обсудив вопрос о Regnans in excelsis…»

Руки у меня затряслись, и я чуть было не выронил документ — самый опасный документ для англичанина.