Вторая половина ужина была гораздо менее оживленной, чем первая. Разговор с Софией прервался. Напротив меня сидел теперь мастер Уолтер Слайхерст, казначей колледжа, — костлявый человек моего примерно возраста, с тонкими губами, узкими щелочками подозрительных глаз. Возле него сидел доктор Джеймс Ковердейл, пухлый мужчина лет сорока, с копной темных волос, коротко подстриженной бородой и самодовольным лицом. Этот назвался проктором — то есть, как он пояснил, в его обязанности входило поддерживать дисциплину среди студентов. По правую руку от меня оказался мастер Ричард Годвин, библиотекарь. Этот был постарше — лет пятидесяти на вид, — и его толстые, обвисшие щеки живо напомнили мне собаку-ищейку: казалось, этого человека облачили в чересчур просторную для него кожу. Правда, когда он улыбался, его мрачная физиономия преображалась. Все трое были со мной отменно приветливы, но втайне я сожалел о прерванной беседе с Софией. Очевидно, тема этой беседы была не по нутру ее отцу: теперь он усадил ее рядом с собой, на той же стороне стола, что и меня, и с таким расчетом, что заглянуть в лицо девушке и прилечь ее внимание я мог, лишь вопреки всем правилам этикета перегнувшись через моего соседа Годвина.

— Боюсь, доктор Бруно, вы уже отведали порцию «острого языка» по рецепту Уильяма Бернарда, — через стол обратился ко мне Джеймс Ковердейл.

— Этот человек, видимо, разочаровался в мире и в людях, — откликнулся я, убедившись предварительно, что Бернард сидит теперь далеко от меня и ничего не услышит.

— Со стариками это нередко случается, — печально кивнул Годвин. — За свои семьдесят лет он немало пережил, и это сказалось на нем.

— Если он будет с такой же откровенностью выступать перед студентами младших курсов, как сегодня перед коллегами, боюсь, скоро он разделит участь своего друга, — заявил Слайхерст; судя по тону, это его, впрочем, нисколько бы не огорчило. Разумеется, не слишком разумно судить о человеке по внешним признакам, едва познакомившись с ним, однако казначей не располагал к себе. С того самого момента, как нас усадили друг против друга, он пристально смотрел на меня — пожалуй, даже враждебно.

— Участь друга? — переспросил я.

Ковердейл вздохнул.

— Печальная это история, доктор Бруно, и не к чести университета. В прошлом году заместитель ректора, доктор Аллен, был отрешен от должности, после того как его уличили в том… — Ковердейл запнулся, явно подыскивая выражение помягче. — В том, что он нарушил присягу признавать королеву главой Церкви и остался приверженцем Рима.

— Вот оно что! И как же его изобличили?

— Поступил анонимный донос. — Похоже, Ковердейла занимала эта интрига. — Ну, апартаменты Аллена обыскали, и там обнаружилось большое количество запрещенной папистской литературы. А поскольку заместитель ректора — вторая по значению должность в колледже и в отсутствие ректора заместитель исполняет все его обязанности, можете себе представить, какой разразился скандал. Многих из нас вызывали в канцлерский суд и потребовали дать показания против него.

— Университет имеет собственный суд, с помощью которого поддерживает дисциплину, — елейным голосом пояснил Годвин, библиотекарь. — Хотя в делах государственного значения, разумеется, участвует и Тайный совет.