Соседи Слайхерста, пристыженные, уставились глазами в стол, и повисло неловкое молчание.

— Доктор Ковердейл, — обернулся я к проктору, изобразив на лице дипломатическую улыбку. — Вы начали рассказ о суде над Эдмундом Алленом. Прошу вас, завершите его.

Ковердейл обменялся взглядом со Слайхерстом — смысла этого немого разговора я понять не мог.

— Я всего лишь сказал, что свидетельство Мерсера против Аллена тем убедительнее подействовало на судей, что Мерсер пользовался доверием Аллена. Ректору понадобилась помощь Мерсера на суде, а в благодарность он отдал ему должность Аллена.

— Должность, которую следовало передать вам, — подыграл я.

Приложив пухлую ладонь к груди, Ковердейл довольно неубедительно изобразил воплощенную невинность и скромность.

— Не о себе я пекусь, когда вопию о несправедливости, доктор Бруно, — напыщенно заговорил он. — Традиция нарушена, вот что больно. Университет наш крепок традицией, а если некоторые люди возомнят, будто не обязаны считаться с ней, ибо высокие покровители и личные связи становятся теперь более весомыми, рухнут скрепы нашей общины.

— Многие из нас любили Эдмунда. — Годвин, сокрушаясь о друге, был искренен.

Разговор наш прервался, и мы погрузились в печальное молчание. И тем громче прозвучал взрыв смеха с другого конца стола, где болтали София, Роджер и Флорио.

— Изгнание кажется мне слишком жестокой карой за владение двумя-тремя запрещенными книгами, — вздохнул я, накладывая себе говядины с луком.

— Ему еще повезло: кишки остались целы. Подумаешь, изгнание, — бесстрастно возразил мне Слайхерст. — Другие и за меньшие проступки платили куда более высокую цену. Уж вам-то, доктор Бруно, должно быть известно, что ересь — самый тяжкий грех и против Бога, и против закона. — Слайхерст внимательно и недобро уставился на меня.

— И не только за книги он пострадал, — конфиденциально добавил Годвин. — Подозревали, что Эдмунд получал и передавал послания от своего кузена Уильяма Аллена из английской семинарии в Реймс. Его отвезли в Лондон и допросили под пыткой, но он ни в чем не признался, и дело закончилось изгнанием. Спасибо хоть не казнью. Бедный Эдмунд. — Он печально покачал головой и осушил свой бокал.

— Сегодня я видел его сына, — вставил я.

Ковердейл в очередной раз закатил глаза.

— Могу только посочувствовать, — проворчал он. — Небось просил вас представить ко двору прошение о помиловании отца? — Не дожидаясь моего ответа, Ковердейл сердито прищелкнул языком и продолжал: — Не следовало оставлять мальчишку в колледже, раз уж его отец был уличен. Томас Аллен опасен, он придерживается ложных убеждений. Попомните мое слово! Не удалось мне убедить ректора, слишком он был снисходителен к этому юнцу.

Лихо же пришлось бедному юноше, подумал я, если обращение с ним ректора считают образцом мягкосердечия.

— И вновь вынужден напомнить вам, что наш уважаемый гость не затем проделал столь долгий путь, чтобы слушать наши споры по делам, касающимся исключительно колледжа. — Голос Слайхерста был гладок и холоден как лед. Заправив за ухо прядь волос, он обернулся ко мне, вместо улыбки выставив напоказ зубы: — Поведайте нам о своих странствиях по Европе, доктор Бруно. Вы ведь читали лекции в знаменитейших академиях на континенте. Можно сравнить с ними Оксфорд?

Я ответил на его оскал столь же неискренней улыбкой и, пока мы доедали второе блюдо, а затем миндальный крем и фруктовое желе, повествовал о своих странствиях, тщательно избегая «политических» вопросов и тонко льстя моим новым знакомцам.