— Печально. Однако и тут у вас будет множество поклонниц, Бруно. Ни у кого из англичан нет таких глаз, как у вас.

Комплимент застал меня врасплох, и я не нашелся что ответить. София тоже смутилась и вновь уставилась в огонь.

— Как я вам завидую, вы столько успели повидать! У вас было множество приключений, а я уже шесть лет не покидала Оксфорда. Порой мною овладевает беспокойство и страх, что я так ничего, кроме этого, и не увижу, разве что сумею каким-то образом решительно изменить свою жизнь. Порой я готова сломать ее, мою жизнь, разбить ее в куски! На вас когда-нибудь такое находит? — Выразительные глаза смотрели на меня с мольбой о понимании.

— Безусловно. Тринадцать юношеских лет я провел в монастыре, и эта тоска, мечта о новом небе, новой земле знакомы мне лучше, чем многим другим. Но будьте осторожны, София, ибо мне пришлось также понять, что не стоит искать приключений ради самих приключений. Ценность дома осознаешь только тогда, когда его лишишься, — негромко договорил я.

— Отец рассказывал, что вы жили в Париже, при дворе короля Генриха. Там, верно, много красивых дам?

— Я видел немало красивых лиц и роскошных нарядов, это верно, однако красоты ума при дворе не сыщешь.

— Но ведь вы увлекли их своими идеями! — увлеченно сказала София.

— Вот уж не думаю, чтобы придворных дам интересовали мои идеи, — печально усмехнулся я. — Мало кто из них утруждал себя чтением, а уж тем более «идеями». Большинство ничего не смыслит даже в политике своего же государства, а я не умею притворяться, что меня привлекает женщина, чьи интересы сводятся лишь к модам и придворным сплетням. Я терпимый человек, но глупости не переношу.

Она выпрямилась и посмотрела на меня с интересом.

— Значит, вы цените в женщине способность мыслить и выражать свои мысли?

— Разумеется, при условии, что женщина образованна. Без образования женщина обречена быть лишь украшением, а тогда уж лучше повесить картину в гостиной, тем более что, в отличие от женщины, ценность художественного произведения с годами возрастает.

Усмехаясь, София покачала головой.

— Да уж, не похожи вы на англичан, Бруно. Впрочем, это было видно с первого взгляда. Мой отец уверяет, что, если женщина умна, это способно лишь отвратить мужчин и, если, мол, я хочу найти мужа, мне следует помалкивать, мило улыбаться и держать свои мысли при себе.

— Ваш отец столько же смыслит в человеческих чувствах, сколько в космологии.

Она расхохоталась, но глаза оставались серьезными.

— А ваш inamorato? — рискнул я. — Что ценит он? — Девушка промолчала, и я с большей уверенностью продолжал: — Не могу допустить, чтобы девица столь богато одаренная нуждалась в каких-то магических средствах, чтобы добиться внимания мужчины. При всем уважении к вам, могу лишь предположить, что ваш inamorato слеп или туп.

— Нет никакого inamorato! — выкрикнула она вдруг, крепко прижав руки к груди и отвернувшись от меня. — Не смейтесь надо мной, Бруно. Я-то думала, вы не такой, как все.

— Прошу прощения.

Я подлил себе вина и откинулся на спинку кресла, стараясь скрыть улыбку. Если уж девушка хочет довериться кому-то, она все равно это сделает, но только когда сама сочтет нужным. Несколько минут мы сидели в молчании, лишь треск поленьев и убаюкивающее гудение огня нарушали тишину.

— Что касается Агриппы, он добыл знания о практической магии из древнего трактата, именуемого в Европе Picatrix, — заговорил я, когда стало ясно, что София по своей инициативе молчание не прервет.