— Доктор Бруно! Вы застали меня врасплох, в такой час… — Самодовольное выражение мгновенно исчезло с его лица, глазки забегали, и я почувствовал некоторое удовлетворение: одно дело издеваться над оппонентом в присутствии пяти сотен человек, в чьей поддержке ты уверен, и совсем другое — встретиться с ним с глазу на глаз. Ректор держался настороженно и, похоже, боялся, как бы я не возобновил наш спор. — Позвольте вас заверить, этот вечер…

— Доктор Андерхилл! — прервал я его излияния. — Мне требуется ваш совет по другому поводу: это связано с гибелью Роджера Мерсера.

Ректор побледнел, взгляд его забегал. Он поднес руку ко лбу и вытер пот рукавом.

— Да, за ужином в колледже Церкви Христовой только об этом и говорили, но, полагаю, нам удалось замять дурные слухи и клевету. — Он призадумался. — По-видимому, завтрашняя служба в часовне будет поминальной. Да, так и сделаем, ведь похороны придется отложить до окончания следствия, а это, как я выяснил, займет несколько дней, ибо сейчас коронер в отъезде. Надеюсь, доктор Бруно, вы сможете задержаться в Оксфорде и дать показания?

Вместо ответа я протянул ему листок с вырезанной из книги цитатой.

— Вам это знакомо?

Доктор Андерхилл низко наклонился, вчитываясь в мелкий шрифт, затем поднял голову и уставился на меня с недоумением и страхом.

— Пшеница Христова, — прошептал он. — Игнатий. Что это такое?

— Значит, это цитата из Фокса?

Он все так же замедленно кивнул.

— Мученичество святого Игнатия — епископа Игнатия Антиохийского, как мы теперь говорим, — пострадавшего при императоре Траяне. Фокс приводит его последние слова перед тем, как его бросили на съедение хищникам. — Он вернул мне листок; рука его дрожала, но лицо, как мне показалось, стало злобным.

— Этот листок подсунули мне под дверь, пока я был на диспуте. Видимо, кто-то хочет привлечь внимание к характеру смерти доктора Мерсера.

— Изуродовав книгу? У кого на нее рука поднялась? Боюсь, я вас не очень понимаю, доктор Бруно.

— Это уж как всегда, — проворчал я, но вовремя вспомнил, что следует соблюдать вежливость. — Сегодня утром Роджера Мерсера заперли в саду с изголодавшимся псом, чему мы с вами оба свидетели. Вполне вероятно, кто-то заманил доктора Мерсера в сад под предлогом важной встречи и натравил на него пса. Возможно, этим он хотел кощунственно спародировать сцену мученичества. И вот теперь этот кто-то оставляет мне послание, чтобы не оставалось никаких сомнений: ему известно, почему Роджер Мерсер умер именно такой смертью, а может быть, известен и сам постановщик.

Андерхилл отчаянно замахал руками, призывая понизить голос и тревожно оглядываясь на дверь кабинета. Он явно был напуган до смерти. Но, надо отдать ему должное, сумел-таки собраться, придать лицу спокойно-достойное выражение и даже засмеяться, правда, хриплым, нервным смешком.

— Господи, ну и фантазия у вас, итальянцев! — покачал он головой. — Боюсь, что в смятении и страхе от разыгравшейся перед нами трагедии мы поспешили с выводами. Да, мы сами себя запугали. Непозволительно, чтобы эмоции брали верх над рассудком, чтобы естественные для нормального человека потрясение и скорбь превратили несчастный случай в невероятный вымысел.