Я отвернулся от него. Чтобы сдержаться и не наорать на этого напыщенного идиота, я вонзил себе ногти в ладони.

— Я — очевидец, доктор Андерхилл. Я осматривал тело Роджера Мерсера и место трагедии, пока вы, как баба, блевали на свои башмаки. Мои показания будут гораздо более весомыми, чем ваши.

Он уже не скрывал враждебности:

— Неужели? Показания иностранца? Католика? Уличенного колдуна, человека, который открыто заявляет, будто Земля вращается вокруг Солнца?

Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и сгоряча не вмазать ему как следует, а затем распахнул дверь.

— Спасибо, что уделили мне время, ректор. Не смею более надоедать вам.

— Одну минуту, Бруно. Ваши итальянские обычаи мне неизвестны, однако в Англии считается неприличным, чтобы незамужняя девица из хорошей семьи беседовала наедине с мужчиной, пусть даже с джентльменом. А потому я запрещаю вам впредь приватно беседовать с моей дочерью. — Он торжественно сложил руки на груди.

— При всем уважении к вам, ректор, вряд ли вы можете командовать мной, словно одним из студентов. Но если хотите, наймите и для меня гувернантку, пусть научит меня приличному поведению. Мне бы это пригодилось. — И, подмигнув напоследок, я прикрыл за собой дверь, чувствуя, как бьется сердце.

Слуга Адам подал мне плащ и пожелал спокойной ночи — почти оскорбительным тоном. Я вырвал у него плащ и ринулся к двери: задержись я среди этих несносных людей еще на минуту, боюсь, могло бы произойти второе убийство.

Глава 8

В воскресенье я проснулся перед рассветом и долго лежал на своей узкой жесткой кровати, следя, как в щель между шторами постепенно проникают и растекаются по потолку лучи бледного света. Спал я дурно: возмущение против Андерхилла и его коллег не давало мне покоя. Я пришел к выводу, что мне нет смысла оставаться в Оксфорде — ни ради высокого гостя, ни ради следствия. Как только рассветет, решил я, заберу своего коня из ректорской конюшни и отправлюсь в Лондон. Ничего полезного для Уолсингема мне разузнать не удалось, и вряд ли он благосклонно примет мои объяснения, — решит, что я, потерпел публичное унижение и с досады поспешил покинуть университет. Однако мне столь явно дали понять, что здесь я нежеланный гость, что у меня пропала всякая надежда завоевать доверие членов колледжа и добыть здесь хоть какие-то сведения.

Со вздохом я перевернулся на другой бок, закутавшись в простыню от утреннего сквозняка, и мысли мои вновь обратились к дочери ректора. Ночью я долго не мог заснуть, думая о ней. Только ради нее одной и стоило бы остаться в Оксфорде — из-за нее же имело смысл и поскорее уехать. Давно уже я не был так близок с женщиной, как с Софией в тот миг, когда она едва не упала мне на руки, и теперь мучительная тоска сжимала мне грудь. Дорого бы я дал, чтобы узнать, чувствовала ли она в тот момент то же самое. Во время нашего разговора были такие моменты, когда ее взгляд встречался с моим, и мне казалось, она как будто просит меня прочесть что-то в ее глазах; впрочем, я понимал и другое: мне, гостю ее отца, нужно соблюдать величайшую осторожность и деликатность.

И еще одно: она с презрением, хотя и с сочувствием говорила о зависимости своего отца от покровительства влиятельных людей, — а разве я сам не находился в таком же точно унизительном положении? У меня не было никакой собственности, не было средств на женитьбу и содержание семьи; ничего я не мог предложить молодой девушке из приличной семьи, разве что свою любовь, а этот товар отцы недорого ценят.