— Саблей тоже — не хлеб молотят, и бердышом...

— Не они к нам пришли, а мы к ним. Грех!

— Да полно тебе, грех! А ты что? Под Москвой хотел в таком художестве сам быть?

— Мы пришли к ним, чтобы они к нам не ходили.

Оттолкнулись от берегов. Подняв весла, отдались

течению.

— Куда править? — крикнули с передового струга.

— Известно куда, — ответил Ермак. — На низ, в Кашлык.

Река легко понесла пять стругов, чуть покачивая их на ласковых волнах.

— Как полезли они из всех щелей... — вздохнул беззубый Шантара. — Страх. Да гнойные, да слепые... Страх.

— Нам Господь какое-то испытание посылает, — сказал Ермак. — То родову свою встретим, то вот страх такой. Эх, Старец-то помер, он бы объяснил.

— А что тут объяснять, — сказал Сарын. — Кисмет.

— Кисмет-то кисмет, — вздохнул сидевший на втором руле кормчий, — а каравана-то нет. Чем отбиваться станем, случись драка? Ни пороха у нас, ни пуль... Все. Кончился огненный бой — страх татарский.

— И волос не упадет с головы вашей, не будь на то воля Божья, — сказал Ермак, цитируя Писание.

Казаки замолчали.

— Слышь, Шантара, — спросил Ермак, — как там Христос сказал: «Воззри на мя! Я сын твой...» А?

— То-то и оно: всех Господь создал по образу своему и подобию, а мы вона чего накромсали. Вот вина-то где! — ответил Шантара.

— Хватит вам! — заругался кормщик. — Лучше было бы вам так-то гнить? Вина у него! Это жизня всех виноватит! Доглядайте опасно! А то, не ровен час, напоремся на войско. У татаровей эти вой — не все!

— Да мало у них воев осталось, — сказал Ермак.

— На наши головы хватит. Нас самих-то — раз, два, и обчелся!

Вагайская ночь

А был ли караван-то? — гадали казаки. — Может, и не было его?

— Так многие сказывают, что видали!

— Да верить им...

— Хоть бы и не было! Вона каку острастку басурманам дали!

— Дали! А пятерых, как корова языком...

— Они-то уж отмучались, а нас-то что ждет?

Казаки лежали, привалившись к бортам, только

носовой и кормщик вяло поводили веслами. Широкий Иртыш нес струги назад, в Кашлык. День был серый, перепадал дождик. Хотелось закутаться и куда-нибудь под ель, под любой навес забиться, уснуть, ни о чем не думая, не вспоминая и не желая ничего.

Ермак сидел на корме, укрыв голову башлыком, сунув руки в рукава тулупа. Его познабливало. Ломило кости от воды, от сырой погоды. Эта ломота началась давно, в ливонских болотах, когда водил он сотню в подмогу Мише Черкашенину...

Мысль о нем неотвязно преследовала Ермака. Может быть, виной тому был тяжкий трупный запах, что стоял над юртами на Шип-реке, совсем как во Пскове...

Два дня назад прошли Кулары. Так и не взятые Кулары! Татарва стояла на стенах и глумилась над проплывавшими стругами.

— Эй вы! — кричали со стен. — Женщины с бородами! Куда вы подевали свои мультуки? Или, может, засунули себе...

— Эй! — тосковали казаки. — Счас бы пальнуть из всех стволов!..

Но пальнуть было нечем. Боеприпасы кончились. Бить же из арбалетов, луков — означало становиться с татарами вровень — а их много больше, и на каждую стрелу прилетит в ответ двадцать —тридцать! Казаки впервые чувствовали себя бессильными, неспособными ответить, как должно, на оскорбления...

Все, кроме Ермака, который, как всегда, сидел на носу струга, закутавшись в тулуп, и словно ничего вокруг не видел и не слышал.