«Она любит тебя, Ермак Тимофеевич! Она любит! Не потому ли не посмел ты сегодня, как прежде, дольше остановить свой взгляд на Ксении Яковлевне, стоявшей у окна светлицы?» — думал он, усевшись на лавку.

— Любит! — повторил он вслух.

Как много и как долго мечтал он об этом счастье, как недавно казалось ему оно несбыточной, радужной мечтой! И вот счастье далось ему! Она любит!

Вот отчего и недужится ей, бедняжечке, истомилось золотое сердечко её, вот отчего и не отходит она от окна светлицы, из которого как на ладони виден посёлок и его изба.

Бедная, бедная!

И Ермаку Тимофеевичу показалось, что теперь ему тяжелее не в пример, чем тогда, когда он любил её один, когда не знал о взаимности. Тогда и страдал он один. Теперь страдают они оба. Она сохнет, терзается! И кто виной тому? Он, он один! Теперь он не в силах уйти от неё. Она должна быть его во что бы то ни стало! Она любит его!

Должна быть его! Легко сказать! Они не имеют права даже видеться друг с другом. Разве такая хоть и взаимная любовь — счастье?

Ермак Тимофеевич встал и быстрыми шагами заходил по избе.

«Бежать вместе с ней! — пронеслось в его голове. — Казны у него хватит для этого».

Ермак как раз остановился у творила с железным кольцом, ведшим в подполье, устроенное под избой.

Там, в этом подземелье, Ермак зарыл в землю большой кожаный мешок с серебром и золотом — хватило бы на их век!

Но куда бежать? Назад в московское царство? Но там ждёт его пеньковая петля.

Вперёд — за Каменный пояс? Но там неведомая пустынная страна, малонаселённая дикими кочевниками. Что ожидает их там, а особенно её?

И Ермак Тимофеевич тряхнул головой, как бы выкидывая из неё самую мысль о бегстве.

«Меня любит старик и молодые Строгановы, — далее работала мысль Ермака. — Попытаться явиться самому за себя сватом?»

Он вдруг остановился и захохотал. Это был болезненно-горький хохот.

— Хорош, нечего сказать, женишок! — даже вслух, вдосталь нахохотавшись, произнёс Ермак. — Дадут мне такой поворот от ворот, что и не опомнюсь. Молодец, на шее петля болтается, а он лезет в честные хоромы и свою залитую кровью руку протягивает к чистой голубке, коршун проклятый!

И он снова захохотал.

«Помочь хотел девушке, полечить голубушку, и то старик задумался, как допустить меня, окаянного, в её светлицу честную, а вот Яшку-то, бывало, частенько зовут, потешал он её и сенных девушек… — снова начал думать Ермак Тимофеевич. — Указывают, значит, чтобы знал своё место, а я ещё в родню норовлю залезть… Затейник!»

Ермак горько улыбнулся.

«А всё же как ни на есть, а надо бы повидаться с ней, хоть бы словом перемолвиться. Всё со мной и ей авось полегчает… Может, вдвоём что и надумаем. Хитры девки бывают, ой, хитры. То придумают, что нашему брату и на ум не набредёт… Но как увидаться? Домашу надо перехватить, коли она через Яшку засыл делала, так и сама, чай, не прочь будет покалякать со мной… Надо Парфёна за бока».

Парфён был закадычный друг и приятель посланного гонцом в Москву Яшки.

Не успел Ермак Тимофеевич докончить своей мысли, как дверь в избу быстро, словно ветром, отворилась и в неё вбежала закутанная в большой платок женская фигура, плотно захлопнувшая за собой дверь. Ермак, ошеломлённый неожиданностью, остановился как вкопанный посредине избы и устремил на вошедшую удивленно-недоумевающий взгляд.

Женская фигура сбросила платок с головы на плечи и быстро проговорила:

— Кажись, никто не видел меня.

Перед Ермаком Тимофеевичем стояла лёгкая на помине Домаша.

XVI

Внезапная мысль

Простившись с Яшкой, Домаша через несколько минут снова уже сидела в рукодельной за своими пяльцами.