В казаков полетело ещё несколько стрел, на которые они ответили новыми выстрелами.

Затем всё стихло.

Кочевники, видимо, удалились, но Ермак и его люди провели бессонную ночь, настороже. С первыми лучами рассвета они отправились в дальнейший путь. На лесистых берегах не было никого.

— Ишь, бесовы дети, притаились. Пули-то не свой брат, — говорили меж собой казаки.

— Да, против пули им ничего не поделать, — замечали другие, рассматривая стрелы остяцкие, не причинившие никому вреда.

— Не говори, днём и от их стрел не поздоровится… Метко они бьют ими, а стрела-то их куда попадёт, а то и насмерть уложит даже.

— Ну?

— Да, концы-то у них, слышь, отравлены, пробуравит где ни на есть тело, у раненого-то и загорится кровь полымем. Тут ему и шабаш.

— Поди ты… Вот оно что…

Лес между тем стал отодвигаться далее от берегов, которые стали отложе.

На следующую ночь Ермак уже назначил ночлег на берегу, для чего казаки причалили, вытащили челны на землю, а сами расположились лагерем вокруг пылающих костров.

Берег реки Чусовой в этом месте представлял собой большую поляну, граничащую с высоким вековым густым лесом. Утомлённые непривычной работой вёслами, — за время жизни в строгановском посёлке люди успели облениться, — и после бессонной ночи казаки на мягкой траве заснули как убитые.

Не спали только Ермак Тимофеевич, Иван Кольцо да люди, поставленные на сторожевые посты.

— Что-то поделывает теперь моя Аксюша? — со вздохом произнёс Ермак, сидя у потухающего костра, в который Иван Иванович бросал сухой хворост.

— Спит она теперь, что ей больше делать… — отозвался тот.

— Нет, Иван Иванович, не до сна ей теперь, видно, как и мне, свежа ещё горечь разлуки… Вот я прошлую ночь напролёт глаз сомкнуть не мог. Люди-то вон как притомились, — он жестом руки показал на спящих казаков, — а у меня сна ни в одном глазу…

— Понапрасну изводишь себя, атаман.

— А что поделаешь, коли не спится, а всё думается…

— А ты плюнь и не думай.

— Легко молвить, да тяжело выполнить…

— И о чём тебе думать? Ну, любишь ты девушку, и мне, признаться тебе, невдомёк это — в жизнь свою не любил бабу… Так и люби, она тебя тоже любит… Чего же тебе ещё-то нужно?..

— Действительно, Иван Иванович, не уразумеешь ты того…

— Чего разуметь-то?

— Да вот что во мне деется. Кажись, бросил бы всё и полетел назад к своей лапушке…

— Чуял я это давно, — грустно заметил Иван Кольцо.

— Что чуял-то?

— А то, что пропал ты, Ермак Тимофеевич, для ратного дела.

Ермак вспыхнул.

— Пропал, говоришь?.. Ну, это ещё погодить надо… Пропадать-то, может, мне и рано…

— Рано-то рано, что говорить, но…

— А коли рано, так и не пропаду я. Вот весь сказ.

— Дай-то бог, — тихо молвил Иван Кольцо.

В это время грянул выстрел одного из сторожевых казаков, за ним другой, третий. Лагерь вскочил на ноги.

Раньше всех стоял на ногах Ермак Тимофеевич и его бравый есаул Иван Кольцо.

— Что за притча! — воскликнул первый. — С чего это?

— Видно, в лесу неладно, — сообразил Иван Иванович.

Сторожевые посты находились со стороны леса.

Ермак и Кольцо бросились к одному из стоявших на посту людей.

— Ты в кого пулял? — спросил атаман.

— И сам не знаю. Стою, гляжу на лес, — ответил тот. — Вдруг что-то замелькало между деревьями… Стал вглядываться. Отделились от лесу точно тёмные точки и поползли сюда.