– Ну хорошо, – скривил губы Есенин. – Пусть будет по вашему. Любимец публики – Северянин. А из молодых поэтов кого вы отличаете?

Незлобин уловил в есенинском вопросе ревнивую нотку и насторожился.

– Я последнее время скитался, – медленно ответил он, выбирая слова. – Всех молодых поэтов я, естественно, не читал и не слышал.

– Ну лучшего из тех, кого читали или слышали?

– На мой взгляд, это Владимир Маяковский.

– Опять Маяковский! – досадливо сорвалось у Есенина. – В одном интеллигентном семействе меня уже пичкали стихами этого Маяковского. Может быть, образцы его творчества были выбраны неудачно, но мне показалось, что он ближе к Северянину, чем к Блоку.

– Да, Маяковский иногда и выступает вместе с Северяниным.

– В стихах Маяковского мне почудилось фокусничество. Он играет словами, как жонглёр мячами. Души я там не обнаружил. Да и Русью не пахнет. Вроде перевода с какого то заморского, неизвестного мне языка.

– У вас зоркий глаз и острое ухо. Но вы, мне думается, слышали не самое удачное из написанного им.

– А вы что нибудь помните?

– Помню. Вот, например, миниатюра, где он пишет так, как никто у нас ещё не писал. По своему. Свежо и без малейшего подражания. Тут нет никакой игорь северянинщины.

– Слушаю.

Незлобии поднял здоровенную ручищу и нарочито грубо, с каким то вызовом, должно быть подражая интонации самого Маяковского, прочёл:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочёл я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Есенин удивлённо молчал не менее полминуты. Потом, тряхнув ржаными волосами, тихо сказал, адресуясь не к Незлобину, а скорее к самому себе:

– Да. Это не Игорь Северянин. – Помолчав, добавил: – «Косые скулы океана» – это мастерская строка. И «чешуя жестяной рыбы» – тоже находка! – И ещё раз тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

3

В Константинове Есенин не знал, что такое бессонница. В амбаре, где он жил с ранней весны до поздней осени, на дерюжном тюфяке, набитом душистым сеном, он спал мёртвым сном и только в редчайших случаях видел сны. А в многолюдной Москве бессонница посещала его всё чаще и чаще и, как ему казалось, без всякой видимой причины. Отчего это? Может быть, это возрастное явление, может, от огорчений, каких здесь в десятки раз больше, чем в благословенном Константинове, может, от коварно подкравшейся болезни?

Усталый от работы, Есенин лежал во тьме с открытыми глазами, силился уснуть и не мог.

В конце концов он объяснил это тем, что с ним не было Анны и он тосковал по ней. Мысли его были смутными, неопределёнными, перескакивали с одного на другое.

Поняв, что ему скоро не уснуть, он встал, зажёг лампу, поставил её на ночной столик у кровати, раскрыл наудачу в середине книгу Элизе Реклю  о вселенной и человечестве и начал было читать, но прочитанные фразы не доходили до сознания, и он с раздражением захлопнул том.

Под руку попался вчерашний номер газеты «Московский листок», Есенин раскрыл его, и первое, что увидел, был титул Николая Второго – «император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая и прочая».

Есенин усмехнулся и отбросил газету. Ему никогда не приходилось ни читать, ни слышать полного титулования российского монарха.