|
Он придвинул есенинскую записку, впервые внимательно прочёл её, и ему стало вдруг стыдно за своё барство. Он представил себе простодушного, наверняка кончившего только церковно приходскую школу парня, выходца из глубины России, из степного Ставрополья или лесной Вологодчины, на последние гроши приехавшего в столицу, чтобы предстать перед ним, поэтом Блоком, как перед строгим экзаменатором (такое уже случалось, и не один раз). И вот он, Блок, в стихах своих искренно, от всей полноты сердца выражающий любовь к России, не соизволил принять россиянина, притворившись отсутствующим.
На минуту ему стало неловко перед девушкой, принуждённой солгать сельскому пареньку. Фу, как нескладно, неприлично это получилось! Серые глаза девушки, оказавшейся более чуткой и доброжелательной к деревенскому ходоку, чем он, Блок, считавший себя добрым и деликатным, смотрели на него – нет, не с упрёком, а с надеждой, что он не замедлит исправить свою ошибку. А всё эта проклятая интеллигентская, пасмурная, как петроградский туман, хандра! Блок заговорил, подыскивая подходящие слова: – Так он вот вот придёт, ваш протеже. Да и кроме вас нашлись у него адвокаты. Сейчас мне звонили из редакции «Огонька», просят принять этого – как его? – да, Есенина. Так вы, пожалуйста, помогите ему раздеться и сразу ведите ко мне. Горничная порозовела от нежданной радости и с лёгким поклоном вышла из кабинета. «Неужели я черствею от старости? – осуждал себя мысленно Блок. – Да какая же это старость – тридцатипятилетие? Нет ничего отвратительнее высокомерного термина «меньший брат», которым мы, интеллигенты, оскорбляем мужика и рабочего. А эти «меньшие братья» выдвигают из своих низов Ломоносовых, Горьких, Шаляпиных...» Блок ещё раз внимательно перечёл есенинскую записку и отметил её безукоризненную грамотность, выраженное в ней чувство скромности и человеческого достоинства, и даже изящного стиля. Блок взглянул на часы: было без одной минуты четыре. Он машинально застегнул пижаму на все пуговицы и провёл рукой по волосам. Старинные дедовские часы неторопливо и глуховато, как колокол сельского храма, отбили четыре удара. И тут же в прихожей стеклянно рассыпался звонок. «Однако аккуратен, как аптекарь», – с удивлением отметил Блок, не сомневаясь, что это пришёл неизвестный ему человек с музыкально звонкой фамилией Есенин. Блок прислушался, определяя, с какой поспешностью горничная открыла дверь, подвела посетителя к вешалке, помогла раздеться, как что то, должно быть чемодан, было поставлено на паркетный пол. – Проходите, пожалуйста! – услышал Блок грудной, мелодичный голос горничной, потом раздался негромкий стук. – Войдите, – разрешил Блок, чуть поморщившись, боясь увидеть тут же рождённого живым воображением простоватого, оторопевшего в светлых хоромах вахлака, с застрявшей в пегих лохмах ржаной соломиной или даже клочком сена. Но перед не терпящим вульгарности и неряшливости Блоком предстал стройный юноша с весенне синими глазами, с золотистыми, аккуратно причёсанными, хотя и готовыми вот вот рассыпаться волосами, одетый без шика, но по городскому, и даже при галстуке. – Извините меня, Александр Александрович, что я без приглашения и даже не дождавшись согласия вашего врываюсь к вам. Но у меня действительно важное дело. Блок вышел из за стола и просто, радушно, как равный равному, протянул руку. Только при рукопожатии Блок понял, как сильно взволнован Есенин, умеющий, однако, внешне оставаться спокойным и элегантным. – Я – Сергей Есенин, – глуховато представился незваный гость. – И 3 что поделаешь? – поэт. – Я вам не представляюсь, – отозвался Блок. – Вы, я вижу, знаете меня. Скажите мне ваше отчество. – Александрович, – ответил Есенин, чуть пожав плечами, удивляясь, зачем великому человеку такая ненужная подробность. |
