| Она находила в своей памяти лишь грубоватые заботы своей кормилицы крестьянки. Лоб ее получал лишь редкие и рассеянные поцелуи г-на де Шомюзи или высокомерное прикосновение холодных губ г-жи де Грамадек. В Вандмоне короткие отношения между пансионерками были воспрещены. Чего хотел от нее этот утренний ветерок, легкий, почти влюбленный, воспоминание о котором мало-помалу стало жечь ее щеку и разливаться теплом по всему ее телу, этот ветерок, заставлявший ее сразу и краснеть и изнемогать, трепетать от ожидания и от желания, ветерок, который был словно приближение невидимого, но знакомого ей лица, лица, дважды промелькнувшего перед ней, и сотни, тысячи раз являвшегося ее мечтам в образе тираническом и жестоком, к которому стремилась она всем порывом юности, к которому помчит она бешеным галопом рыжего коня через леса, через поля, через все препоны? День занимался. Она встала и отвязала коня. Усевшись в седло, она оставила повод свободно висеть на шее лошади. Конь ожидал, что его повернут обратно в Эспиньоли, и тут всегда приходилось пускать в ход шпоры, чтобы справиться с его сопротивлением. Видя, что всадница ничего не предпринимает для приневоления его, он постоял некоторое время как бы в нерешимости, затем сделал несколько шагов по тропинке, спускавшейся с Высокого Пригорка по направлению к Бурвуазэну. Вместо того, чтобы остановить его и повернуть обратно, м-ль де Фреваль потрепала его по шее… Словно поняв, чего хотят от него, конь радостно заржал и начал спускаться по довольно крутому склону. Спустившись, он сам выбрал одну из скрещивавшихся в этом месте дорог и рысью пустился по ней. Животное узнавало дорогу; оставалось только довериться ему. Тогда Анна-Клавдия испытала чувство огромного успокоения. Как просто и легко все складывается! Открыть ворота, перепрыгнуть через канаву, ехать верхом в лунном свете, оставить за собой поля и леса, выпустить из рук повод! Все легко и просто, когда вы одержимы единственным желанием и не знаете даже, почему вы им одержимы, когда какая-то сокровенная сила внушает вам его, когда вы больше не принадлежите себе и вся находитесь во власти самых глубоких инстинктов, которые вы носите в себе. Ну, а потом? Потом, – не все ли равно? Умереть! Ведь все умирают и в собственной постели, как умрут в ней и г-жа Морамбер и г-жа Грамадек, как умрет в ней г-н де Вердло. Разве не то же самое погибнуть от ножевого удара, нанесенного из засады, устроенной подле ворот, как это случилось с г-ном де Шомюзи, или пасть сраженным пулей среди какой-нибудь схватки, в пороховом дыму, при свете факелов, подле кареты, упряжка которой взвивается на дыбы, а стекла разлетаются вдребезги? Теперь наступил уже день, день серый и немного туманный; перевалило за полдень, а солнце все не показывалось. М-ль де Фреваль поехала по глухим проселкам, избегая ферм и хуторов, держась настороже при всякой встрече. Но на пути ей попалось лишь несколько крестьян и несколько женщин с вязанками хворосту. Наконец, после долгого пустынного пути, она увидела, что местность становится более гористой и более пересеченной. Этот ее характер вскоре получил еще более резкое выражение. Дорога вступила в довольно глубокое ущелье, где стала причудливо извиваться, следуя очертаниям высоких скал, вокруг которых она тянулась. Анна-Клавдия благоразумно замедлила ход. Вдруг конь ее насторожил уши и стал проявлять признаки живейшего беспокойства. Как раз подле одной из таких скал рос густой кустарник. Анна-Клавдия спряталась в нем, затем соскочила с лошади и стала ловко и проворно карабкаться по каменистому откосу, с вершины которого можно было видеть все, что делается за поворотом дороги. Добравшись до этой вершины, она поспешно бросилась назад. Дорогу преграждал расположившийся посередине ее драгун. По бокам пять или шесть всадников тоже держались в выжидательной позиции. Что делать? Попытаться форсировать проезд галопом? Но у Анны-Клавдии не было другого оружия, кроме кинжала и винтовки, драгун сразил бы ее прежде, чем она подъехала к ним. |
