Однако Джон — совсем иное дело. Лили бросила взгляд на привезенную им еду.

— Так это — во искупление вины?

Он издал какой-то невнятный звук, то ли вздох, то ли смешок и кивнул:

— Точно.

— Мне не до смеха. Я приехала сюда, чтобы спрятаться. Ты меня обнаружил. Теперь я опять должна собираться в путь.

— Не должна. Я никому не скажу, что ты здесь. Зачем это мне?

— Ты — журналист, а задача прессы — освещать события. Мой же приезд сюда — событие.

— Все останется между нами.

— Между нами и кем еще? «Пост»? «Ситисайд»? А может ты надеешься раскрутиться посерьезнее, например, через Национальное агентство новостей? Удобно: написал одну статейку разослал по всем газетам…

Джон упрямо покачал головой.

— И что же? Неужто в четверг в «Лейк ньюс» не будет свеженького материала? — усмехнулась Лили.

— Нет.

Она не поверила ему ни на йоту и сказала об этом, продолжая смотреть на него в упор. Не сводя с Джона глаз, Лили плотнее закуталась в шаль. При этом ствол ружья по-прежнему лежал на сгибе ее левой руки.

— Господи Боже! — Джон вздохнул. — Как же с тобой нелегко.

— А ты знаешь, через что я прошла за последнюю неделю?! — крикнула Лили.

— Да, знаю. Я ведь тоже варился в этом котле, Лили. И видел, что творят журналисты. — Он помолчал немного. — И сам так поступал.

— Я слышала.

— Хорошо. — Во взгляде его вдруг промелькнул вызов. — Это упрощает разговор. Тебе, вероятно, рассказывали — Поппи, Майда или кто-нибудь из горожан, — что я разрушил целую семью. Я написал об одном политике из Коннектикута, который вступил в борьбу за президентский пост, скрыв, что однажды был увлечен одной весьма известной замужней дамой. Их связь прекратилась много лет назад, когда он женился, но все это отдавало адюльтером с непременным набором интимных деталей, так повышающих спрос на газету. Разумеется, у него были враги, и я с удовольствием интервьюировал их. И скандал разразился. С ханжеским лицемерием его партия отказала ему в поддержке. О политической карьере ему пришлось забыть, как и о семейной жизни, и даже о добрых отношениях со своими детьми. Они не желали знаться со своим отцом. Унижение перед обществом было слишком болезненным. — Джон сделал паузу. У него задергалась щека. — Я все тебе рассказал?

— Нет, забыл сплетню о его маленькой белокурой помощнице, — добавила Лили.

— Не забыл. Умолчал. Оказалось, что и это неправда. Не было у него никакой связи с помощницей, но это выяснилось позже, но его жена и дети приняли мое вранье за чистую монету.

— Еще ты не рассказал о его самоубийстве, — напомнила Лили, твердо решив не спускать Киплингу ничего.

Щека Джона снова задергалась.

— Да, и вот с этим я теперь и живу. Если считаешь, что эта трагедия никак не отразилась на моей жизни, то ты ошибаешься. Это преследует меня с того самого рокового дня. Потом, когда я все-таки нашел в себе силы вернуться к работе, обнаружилась моя профнепригодность. Я не мог выполнять требования своей газеты, потому что был парализован бесконечными «что, если» и «как бы не». И тогда я уехал. Поверь, я думаю об этом самоубийстве, много думаю. Это самый сильный из факторов, влияющих на мою нынешнюю работу. Лили, я действительно знаю, через что ты прошла. Знаю лучше, чем кто-нибудь в этом городе.

— Мне не хотелось сюда приезжать. Если бы было куда податься, то я не вернулась бы.