— Но смерть отца осталась неотмщенной…

— Ничего подобного! Убили ведь братья Аббаса.

— Эсме тоже надо убить.

— И обязан это сделать сын. Увидите, в конце концов этим дело и кончится…

— Не выдержит парень, сдастся…

— Он же еще ребенок…

— Тем более. Заставят убить мать…

— Что за люди — руками детей вершат месть…

— Хасан убьет свою мать…

Хасан жил как во сне. Он был на грани безумия. Каждый день словно бы против воли выходил на улицу и слушал бесконечные разговоры о себе, отце, матери. Если выдавались такие дни, когда толки затихали, ему казалось, что его лишили чего-то привычного, и он не находил себе места. Отныне вся его жизнь зависела от этих разговоров. Он уже не мог существовать без них. Часами молча выслушивал одни и те же россказни: о смерти отца, об измене матери, о том, как отец стал духом, об упорстве матери, о страждущей без отмщения душе отца. Случалось, Хасан сам сочинял истории об отце, причем глубоко переживал их и совершенно искренне верил в их правдивость. Что это было — сон или реальность? Все смешалось воедино. Он переселился в мир видений, где жили рядом и враждовали отец-призрак и сказочно прекрасная мать. Разве один Хасан обитал в этом мире? Все односельчане, так же как и мальчик, не могли отличить реальность от выдумки, фантазию от действительности. Придумав очередную небылицу, они вскоре начинали верить в нее, и в конце концов, обрастая множеством правдоподобных подробностей, она становилась совершенно неотличима от были. Даже Эсме начала верить вымыслам односельчан. Пожалуй, теперь, если б ей сказали: «Вот тебе твой сын, можешь идти с ним куда угодно», она никуда не ушла бы. Отныне она была уверена, что от собственной судьбы не убежишь. На всех — на крестьян, на бабушку, Хасана и его мать — словно бы морок какой нашел.

Памятна всем осталась история с ласточками. В Чукурове ласточки гнездятся прямо в домах. В комнатах под потолком, в хлевах, на сеновалах — всюду лепились гнезда, хоть одно, а то и два, три. Каждую весну, возвращаясь в родные места, ласточки начинали с того, что восстанавливали свои округлые глиняные домики или строили новые. Откладывали яйца, высиживали птенцов — и все это рядом с людьми. Разорить гнездо ласточки, даже если б его построили прямо у тебя на голове, почиталось за великий грех. В деревне были такие, что осмелились разрушить ласточкины гнезда. Они жестоко поплатились за это. Кое у кого стали сохнуть руки. Кое-кто заболел трясучкой.

На земле валялись разбитые гнезда. Рядом с ними — птенцы, некоторые еще трепыхались. Слабые, неоперившиеся крылышки отчаянно бились о землю. Желтые клювики распахнуты. Птенцы плакали от боли и страха.

Чья подлая рука поднялась на такое дело? Кому понадобилось сбивать хрупкие лепные домики из-под карнизов и стрех, а потом разбрасывать в разные стороны? И так во всех домах, дворах и сеновалах.

На рассвете деревня содрогнулась от ужаса. Для ее жителей не было секретом, кто разорял ласточкины гнезда. Птицы летали над своими разрушенными домиками, заполняя округу пронзительным писком. Они носились над беспомощными, бьющимися в пыли птенцами, не в силах им помочь. Описывали круги в двух метрах от земли и кричали, кричали…

Крестьяне тут же взялись за работу, старательно прилаживали гнезда на старые места, вкладывали в них оставшихся в живых птенцов. Но все же половина погибла.

А семь или десять дней спустя ранним утром все увидели, что недавно починенные гнезда опять лежали в пыли. И опять обезумевшие от страха и горя птицы реяли над крышами, воротами, дворами. Птенцы трепыхались, разевая желтые клювики.