Ричард помедлил за столом, вяло размышляя, как дивно было бы жить в мире попроще, и тут услышал из гостиной звуки, свидетельствовавшие о присутствии там Корделии. Вообще-то это была ее гостиная не в том смысле, что где-то в доме была другая, принадлежавшая ему, и даже не в том, что его допускали туда только в особых случаях или не допускали вообще, – нет, просто и отделка, и обстановка соответствовали ее вкусу, от розовой краски на стенах, увешанных рисунками и гравюрами с изображением исторических развалин, до сбродной антикварной мебели, тяжелых малиновых портьер и ползучих растений. Она же за все это и заплатила, как, впрочем, и за сам дом, и за его отделку, и практически за все находящиеся в нем вещи, и долговечные, вроде ванны, и преходящие, вроде бутылки бургундского. Ричард платил за телевизор, звуковую аппаратуру и обслуживание автомобиля.

Богатство жены, в общем, не вызывало у него иных чувств кроме непритворной радости и благодарности, и он редко жаловался, даже самому себе, на то, что свалилось оно крайне несвоевременно, сильно пошатнув его репутацию порядочного человека. Истинная правда, Корделия унаследовала материнское состояние еще до свадьбы, но правда и то, что к тому моменту, когда ее пятидесятичетырехлетняя мамочка, отличавшаяся завидным здоровьем, рухнула с небес вместе с сотней-другой бедолаг куда-то в Скалистые Горы, свадьба была уже делом решенным, – однако о последнем обстоятельстве все почему-то благополучно забыли. Впрочем, на эту забывчивость Ричард смотрел сквозь пальцы. Гораздо труднее оказалось смотреть сквозь пальцы на то, что подобное положение дел плавно и органично (как говорят об исправной работе не дающего сбоев механизма) привело к тому, что владелица денег в одиночку решала, на что их стоит или, в некоторых случаях, не стоит тратить.

Не тратились они, например, на тот сорт китайского чая, который Ричард любил больше других, поскольку был он вроде как подороже и продавался далеко не в каждом чайном магазине. В первый год-другой семейной жизни Ричарду бы еще, пожалуй, пришло в голову заикнуться, что он сам прихватит пакетик чая по дороге с работы, или просто принести этот самый пакетик в дом без предварительного согласования. Другое дело теперь. Он слишком явственно представлял себе, какие угрызения совести – с легкой примесью досады – отразятся на лице Корделии, едва она увидит, до чего его довела. Потом она примется объяснять, дотошно, словно втолковывая что-то очень трудное или совсем незнакомое, насколько было бы проще, если бы кто-то один (она) вел хозяйство и отвечал за все – закупку продуктов и прочих припасов, рассылку заказов, оплату счетов. Особенно оплату счетов. Но, конечно, Корделия очень-очень постарается раздобыть этот самый чай – как, ты сказал, он там называется? Да Бог с ним, решал Ричард в этот момент, она никогда не могла запомнить ни одного названия.

Некоторая часть ее денег – весьма внушительная – была потрачена на ее гардероб, не только, разумеется, на предмет мебели с этим названием (похоже даже, что эпохи Вильгельма IV), занимавший почетное место в их супружеской спальне, так что его собственный платяной шкаф (ок 1935 г.) выглядел рядом сущим заморышем, но и на то, что она носила на плечах и на прочих частях тела. В данный момент комплект состоял из белой водолазки, тонкой, безыскусной, однако мягким блеском напоминавшей о своей цене, бирюзовой юбки из плотной, похожей на замшу ткани и итальянских туфель, украшенных золотой монограммой производителя.