– Адрес Чжана Гутао, – повторил Да Нао. – Вам нужен… домашний адрес генерального секретаря?

– Да.

Да Нао состроил гримасу, словно говоря: На кой ляд вам сдался его адрес? Но он не задал этот вопрос, а Кэтлин не стала на него отвечать, и рыбак, задумчиво постучав себя по подбородку, сказал:

– Я могу узнать его. Но встретиться с вами я смогу не раньше субботы. Так что вам придется подождать.

Кэтлин кивнула.

– Хорошо. Благодарю вас.

Да Нао покинул бытовку без лишних слов. Выполнив свою задачу, Кэтлин начала вылезать из того же окна, но на сей раз, когда она забралась на подоконник, ее рука коснулась листовки – она лежала текстом вниз, покрытая грязью и сажей. Кэтлин перевернула ее.

«ВЛАСТИ БАНДИТОВ ПРИШЕЛ КОНЕЦ. ПОРА ОБЪЕДИНЯТЬСЯ В ПРОФСОЮЗЫ».

Ее брови взлетели вверх. Может, это дело рук Да Нао? Нет, это невозможно. Однако внизу листовки была видна выцветшая строчка:

«Распространяется от имени Коммунистической партии Китая».

Похоже, на этой фабрике с коммунистами связан не только Да Нао.

Внезапно раздавшийся плеск воды вывел Кэтлин из задумчивости, и она спрыгнула на землю. Когда она взглянула на реку, ей показалось, что там мелькнуло что-то блестящее, несущееся под водой.

– Странно, – пробормотала она. И поспешила домой.

Глава двенадцать

Пусть теперь он и безобразен, зато великолепен.

Ночь всегда опускается на этот город с тихим хлопком. Когда загораются огни – и слышится гудение вожделенного электричества, бегущего по похожим на черные жилы проводам, – легко забыть, что ночью вообще-то должно быть темно. Вместо этого ночь в Шанхае – это бурление, неон и мерцающий газовый свет, который подсвечивает треугольные флажки, трепещущие на ветру.

Под гвалт и гомон из самого многолюдного кабаре города выходит танцовщица, вытряхивая ленты из волос. Она оставляет только одну – красную, знак своей принадлежности к Алой банде, – надетую для того, чтобы ей никто не докучал, когда она будет идти домой, чтобы показать бандитам, слоняющимся в портовых переулках и ковыряющихся в зубах своими острыми ножами, что к ней не стоит приставать, что она на их стороне.

Танцовщица дрожит по дороге домой, роняет свою длинную сигарету и давит ее каблуком. Теперь ее руки свободны, и она зябко обхватывает себя. Ей не по себе. За ней никто не идет, впереди тоже никого нет. И все же она уверена, что кто-то наблюдает за ней. Это не так уж и нелепо. Город не знает сам себя; он не заметит паразитов, ползающих по его коже, пока не станет поздно. Это мешанина из разнородных частей, слепленных вместе и функционирующих сообща, но, если приставить к его виску пистолет, он только рассмеется вам в лицо, не сознавая опасности ваших действий.

Шанхай всегда называли безобразной дочерью, но годы идут, и теперь уже нельзя считать его единым целым. Этот город соединяет в себе западный идеализм и восточную рабочую силу, он ненавидит свой раскол, но не может жить без него, и его многочисленные части пребывают в вечном конфликте. Наполовину он принадлежит Алой банде, наполовину Белым цветам; половина до неприличия богата, другая нищая; наполовину он состоит из суши, наполовину из вод реки, впадающей в Восточно-Китайское море. К востоку от него есть только вода. Быть может, именно поэтому сюда прибывают русские, эти толпы изгнанников, бежавших от большевистской революции и даже покинувших Россию до нее. Если вы решаете бежать, то почему бы не сбежать на край света?

Вот что такое этот город – вечеринка на краю света.

Танцовщица остановилась, она прислушивается к тишине, пытаясь понять, отчего у нее так натянуты нервы.