Рома сделал американцу знак уходить.

Но как только тот покинул ринг и заторопился к выходу, Дмитрий прицелился и все равно застрелил его.

– Нет! – крикнул Рома.

Толпа разразилась ревом – наполовину одобрительным, наполовину возмущенным. Одни втайне ждали, когда Дмитрий прольет кровь, которой они жаждали, другие были насторожены, гадая, какую роль Рома играет в банде, если он не может заставить Дмитрия Воронина подчиниться.

Рома кипел уже несколько часов. Он не сумел заставить врачей слушать его, не смог урезонить собственного отца. Он был наследником банды Белых цветов – наследником империи убийц, бандитов и искушенных торговцев. Если он не сможет сохранить их уважение, не сможет управлять ими и питаться их страхом, то что вообще у него есть?

Воронин сделал всего один ход против него, и вот уже слышатся глумливые крики, и те, кем он должен руководить, смотрят на него как на ребенка, а не как на наследника их банды. Если бы там, в больнице, был Воронин, врачи бы послушали его. Если бы Дмитрий Воронин сказал господину Монтекову, что помешательство угрожает городу куда больше, чем они ожидали, он бы послушал.

Контроль ускользал из рук Ромы, сыпался между пальцами, словно песок. Если он утратит уважение Белых цветов, он потеряет свое положение. Если на него перестанут смотреть как на наследника банды, он не сможет защитить тех, кого ему важно защитить.

Алису он уже подвел.

Он не хотел подводить и других.

– Мы не станем терпеть Алую банду! – Воронин размахивал руками, в одной из которых был зажат пистолет. – Мы убьем их всех!

Когда-то Рома сказал Джульетте, что ее гнев похож на холодный алмаз. Этот алмаз можно легко проглотить, и ты ничего не поймешь, пока его грани не начнут резать твои внутренности на куски. Он восхищался этой ее чертой, по большей части потому, что его собственный гнев являл собой полную противоположность, он был подобен неудержимой огненной волне, сметающей все на своем пути.

И сейчас эта волна поднялась.

Двумя быстрыми движениями Рома выхватил у Дмитрия пистолет и бросил его в толпу.

– Это была нечестная игра, – сказал он. – Но я дам тебе шанс исправиться.

Толпа разразилась одобрительным ревом. Дмитрий на секунду застыл, пытаясь угадать мотивы Ромы. Затем, взглянув на приветственно ревущую толпу, опустил голову и бросился в атаку.

Рома не стал сцепляться с ним в зверской драке, которыми были известны подобные места. Он легко передвигался по рингу, блокируя удары Дмитрия и точно нанося свои. Зрители неистовствовали. Рома дрался, повинуясь инстинктам. Много лет его спарринг-партнером был Венедикт, и теперь это наконец давало свои плоды. Он быстро чередовал атаки и оборону; вот его правая рука заблокировала удар, а левый кулак Рома выбросил вперед, и он с такой силой врезался в челюсть противника, что тот качнулся назад, а в глазах его вспыхнула безумная ярость.

Но это не имело значения. Рома, казалось, был неутомим. Он чувствовал в себе почти сверхъестественную силу, в его крови бурлило возбуждение, вызванное необоримым стремлением одержать победу над фаворитом отца, заставить людей вспомнить, кто настоящий Монтеков, настоящий наследник, а кто всего лишь самозванец.

Дмитрий ударил его в щеку, и он почувствовал острую боль, которой не ждал. Он сделал три шага назад, чтобы прийти в себя. Дмитрий взмахнул руками, между указательным и средним пальцами его правого кулака блеснул металл.

У него там клинок, – понял Рома и подумал: он мухлюет. Но он и раньше это знал.

– Ну что, ты сдаешься? – заорал Дмитрий и ударил себя кулаком в грудь.

Рома не мог оторвать глаз от блестящего металла в его пальцах. Он не мог прекратить бой, поскольку знал, что тогда потеряет лицо.