Я невольно отступил назад.

– Что это с ними? – спросил я у Мелфорда. – Вот дерьмо! Похоже на какой-то медицинский эксперимент.

– В каком-то смысле так и есть, – ответил Мелфорд с неизменным спокойствием, которому я уже перестал удивляться. – Но подопытные животные в данном случае не они, а мы. Ни один вид живых существ, за исключением разве что ройных насекомых, не способен жить в таких условиях. Живые твари не могут существовать в такой тесноте. Но свиноводы загоняют их в эти клетушки, потому что таким образом можно вырастить больше свиней на меньшей площади. Все это делается для повышения рентабельности производства. Не будем даже говорить о том, как страдают эти свиньи. Наверное, у большинства из них уже разрушена психика. Кроме того, их тела протестуют на физиологическом уровне, они не в состоянии переносить такой стресс, а потому оказываются очень легко подвержены всевозможным заболеваниям. Поэтому их до отказа накачивают антибиотиками – как ты понимаешь, не затем, чтобы они были здоровы, а только затем, чтобы смогли выжить в этом концлагере и при этом достичь убойной массы.

– Все равно я не понимаю. Неужели нет каких-нибудь специальных инспекторов, которые могут сказать, что эти животные больны и в пищу не годятся?

– Есть. Этим занимается Министерство сельского хозяйства. То есть за то, чтобы мясо больных животных не поступало в пищу, отвечает то же самое ведомство, которое должно стимулировать потребление американских продуктов, в том числе мяса. Гуманно обращаться с животными и контролировать качество мяса невыгодно, потому что стоит денег, а если мясо подорожает – сам понимаешь, электорат расстроится. Так что если даже какой-нибудь инспектор вдруг попытается остановить это безумие, то фермеры, над которыми инспектора, собственно, и должны осуществлять надзор, сразу же примутся строчить жалобы – и в результате инспектора переведут на другую должность или вовсе уволят. В итоге мы получаем то, что получаем: все держат рот на замке, а больных животных отправляют на бойню, где частенько расчленяют живьем. При этом части с явными признаками болезни отрезают, а все остальное, накачанное антибиотиками и гормонами роста, попадает в конце концов на чей-то обеденный стол.

– Ты хочешь сказать, что мясо, которое мы едим, на самом деле несъедобно? И знаешь об этом только ты?

– Почему же? Многие об этом знают. Но людям говорят, что все в порядке, – и они верят. Society wants what society gets – толпа хочет того, что получает. Помнишь? Зато у нас есть ошеломляющая статистика: семьдесят процентов потребляемых антибиотиков уходит на нужды животноводства – свиноферм, птицеферм и прочих хозяйств, продукты которых в конце концов попадают к нам на стол. У большинства из нас в организме постоянно присутствует некоторое количество антибиотиков, так как мы регулярно потребляем их в небольших дозах. В результате бактерии приспосабливаются и становятся к ним устойчивы. Даже если бы мне было наплевать на то, как обращаются с животными, я по крайней мере боялся бы этой чумы, которая рано или поздно сметет нас с лица земли.

– Я тебе не верю, – возразил я. – Если бы это было действительно так опасно, наверняка кто-нибудь что-нибудь сделал бы, я уверен.

– Все происходит совсем не так, как ты думаешь. Миром движут деньги. Если бы вдруг разразилась эпидемия чумы и выяснилось бы, что источник заразы – животноводческие хозяйства, тогда, возможно, кто-нибудь что-нибудь бы и сделал. А пока что слишком многие с этого кормятся, и кормятся очень неплохо. И сенаторы, и представители сельскохозяйственных штатов утверждают, будто вред интенсивного животноводства пока не доказан – а все потому, что они получают огромные суммы взносами на избирательные кампании от гигантских сельскохозяйственных концернов, которые разрушают семейные фермерские хозяйства, а на их месте строят эти чудовищные концлагеря.