Я слегка раскрыла губы под его поцелуем и вытерпела шарящий жадный язык, заполнивший рот. Неужели уроки Эдгара Кардона забыты? И даже он всегда обвинял меня в холодности; в таких случаях я всегда задыхалась, словно похороненная заживо, и теперь испытывала то же самое, хотя позволила Рамону целовать себя. Но отвечать не могла, только закрыла глаза, ощущая тяжесть чужого тела, нетерпеливые грубые руки на груди, думая об одном: к этому придется привыкнуть – ведь я должна выйти за него замуж. Это вполне разумно и… практично. Не за Люкаса. Нет-нет, ведь Люкас любит другую и ненавидит меня так же, как я его… и желает так же, как я. О Господи, только не Люкас, тот, кто, может быть, сейчас умирает, единственный, чьи поцелуи лишали меня разума и доводили до безумия!

– О, Ровена, Ровена, – шептал Рамон, – ты целуешься как шлюха… как ангел. Так холодна и неприступна с виду, но когда мужчина держит тебя в объятиях и ты раскрываешь для него губы… словно одна из сирен, как сладок вкус этих губ… ты сводишь меня с ума.

Я сносила поцелуи Рамона, убеждая себя, что это не имеет значения. Когда покинем долину, я смогу вертеть им как захочу, и все будет по-другому.

Пальцы Рамона нетерпеливо расстегивали крохотные пуговки, одну за другой, пока платье не распахнулось до самой талии. Губы поползли по моей шее, добрались до обнаженной груди. Но я не чувствовала ничего. Лежала не двигаясь и снова думала о сэре Эдгаре Кардоне, так часто владевшем моим холодным, несопротивляющимся телом, и не понимала, почему никогда не была способна притворяться. С Тоддом, правда, почти могла забыться, но Люкас… Люкас уносил меня так далеко. Зачем, зачем думать о Люкасе?

И неожиданно я осознала, что Рамон приподнялся на локте и как-то странно смотрит на меня. Потом сжал мою грудь, и я поморщилась, не в силах скрыть отвращения.

– Ты позволишь взять себя, хотя не терпишь моего прикосновения?!

– Думаю, ты хочешь меня, – устало, невыразительно пробормотала я. – Но если передумал, я бы лучше хотела отдохнуть.

Лицо Рамона исказилось. На секунду показалось, он меня сейчас ударит, и почему-то было безразлично. Но голос Рамона был зловеще спокоен:

– Неужели ты думала только о сне, когда прижималась к моему брату и, как в экстазе, обнимала его? Думаешь, я слепой и не вижу, что творится под носом?

Я взглянула в злые, встревоженные глаза, похожие на коричневые камешки, жесткие, непроницаемые.

– Нет, я не слеп, Ровена! Но иногда влюбленному трудно увидеть правду! Я полюбил тебя… наверное, с первого взгляда. Что-то в твоей сдержанности, холодности завораживало меня. Я мечтал о тебе и думал, что никогда больше не удастся тебя увидеть… пока Люкас не привез сюда… мою богиню. И ты была так прекрасна: сильная, гордая, независимая, несмотря на все испытания! И я любил тебя за это еще больше, пытался выказать уважение, быть нежным и мягким – дать все, в чем ты нуждаешься. Люкас клялся, что не прикоснулся к тебе, и Хулио это подтвердил. Я думал, ты ненавидишь его, презираешь! Это правда или между вами что-то есть? – Он схватил меня за плечи, яростно затряс, впиваясь пальцами, словно когтями. – Отвечай, черт тебя возьми! Почему сказала, что выйдешь за меня?! Чтобы заставить его ревновать? Пошла со мной сегодня, только чтобы не дать убить его?

– А ты хотел этого? – прошептала я. – Ты ведь мог и не сделал… И только ли из-за меня так разозлился? Думаю, ты всегда ревновал Люкаса, не любил его… а тут подвернулся великолепный предлог.

За окном послышался вой ветра, раскаты грома становились все оглушительнее.