Мне всегда были неприятны некоторые физические особенности, присущие женщинам, и временами я всеми силами души желала бы родиться мужчиной и никогда не испытывать ежемесячных недомоганий… но сейчас было слишком поздно предаваться бесплодным мечтаниям. Я приучилась избегать по утрам встревоженных глаз Марты, приносившей мне горячий шоколад. Она протягивала чашку, я упрямо отталкивала ее, настойчиво убеждая себя, что во всем виноваты жара и те кошмары, которые каждую ночь преследовали меня во сне.

После отъезда Марка не произошло никаких событий, до того дня, когда… я до сих пор могу ясно представить себе каждую минуту, до малейших деталей.

Солнце пекло невыносимо, я проснулась вся в поту, мокрая простыня липла к телу. Пришлось побыстрее встать, вымыться холодной водой. Стало чуть полегче.

После завтрака я решила, как всегда, поехать кататься верхом. Мой обычный эскорт держался сзади, но я старалась не обращать на них внимания. Устав наконец от бессмысленной гонки, я повернула лошадь и поскакала домой, вернулась в относительно прохладную спальню, где уже ожидала Марта; обычно улыбающееся лицо на этот раз хмурилось, она явно не одобряла такого сумасбродного поведения.

С меня капал пот, тонкая шелковая блузка липла к спине, лицо неестественно раскраснелось.

Помогая мне переодеваться, Марта бормотала под нос:

– Какое безумие! Ездить верхом в такую жару! И для чего? Только заболеете, а сеньор Марк скажет, что мы плохо ухаживали за вами!

Пытаясь умилостивить ее, я пообещала, что немедленно лягу отдыхать, и мгновенно провалилась в глубокий сон, похожий на обморок. Не знаю, сколько времени прошло, но, когда я проснулась, было уже темно, на туалетном столике горела лампа, а Люкас, прислонившись к стене, точно так же, как в первую нашу встречу, молча ждал, не сводя с меня мрачного, подозрительного взгляда.

Сначала я подумала, что вижу сон, призрак, созданный измученным воображением. Это был Люкас, и все же не он, одетый, как воин-апачи, в высокие, до колен, мокасины и набедренную повязку; с шеи на тонком ремешке свисала ладанка.

Я взглянула в эти глаза, горящие зеленым огнем; сердце забилось так громко и болезненно, что казалось, сознание вот-вот покинет меня, а когда приду в себя, он снова исчезнет.

– Люкас…

Одним прыжком он оказался у постели. Даже голос звучал как прежде – чуть хрипловато, окрашенный какими-то странными эмоциями, определить которые не оставалось времени – так я была потрясена собственными чувствами.

– Ты так крепко спала, не хотел сразу будить… Ро, я…

Я так и не узнала, что он хотел сказать. Куда-то исчезла твердая решимость навеки забыть его, испарились воспоминания о том, что успела узнать за прошедшие несколько недель. Я рывком приподнялась, не обращая внимания на сползающую простыню. Как ужасно, особенно для женщины, осознавать, что способна ощутить желание, сильное, мучительное, ослепляющее! Но эта мысль поразила меня позднее.

Какой-то дикий, примитивный инстинкт побудил меня протянуть руки и прижаться к его губам, возвращая поцелуи, жадно, бешено, ненасытно.

Я почувствовала, как меня поднимают, ставят на ноги; колени дрожали, и, чтобы не упасть, пришлось беспомощно цепляться за него, опираться всей тяжестью на такое знакомое тело, вдыхая родной запах. Только сейчас я осознала, что значит потерять себя, позволить унести далеко-далеко, где не существовало ничего, кроме желания и осуществления этого желания. Именно этого я так жаждала, хотела, добивалась бесстыдно, жадно, неукротимо. Именно это стало похотью, необходимостью, любовью… Почему люди всегда так стремятся наклеить ярлык на чувство?!

Я понимала только, что попала в свою же сеть и не смогла бы вырваться, не разрушь Люкас заклятие, державшее меня в плену.

Он отпустил меня так внезапно, что я чуть не упала на постель, только гордость и гнев заставили удержаться на ногах.