Он что-то сделал. Что-то сделал ради того, чтобы Орфо осталась жива. А я…

– Почему? – шепчет Скорфус, тяжело, нетвердо спрыгивая с тумбы прямо мне на грудь. Лапы оставляют на рубашке следы, я чувствую едкий жар фамильярьей крови, обжигающий кожу даже сквозь ткань, но не двигаюсь. И не отвечаю.

Его злое понимание, заключенное в самой формулировке вопроса, накрывает меня с головой. Конечно, он не будет спрашивать: «Чего ты хотел добиться?» – мы оба прекрасно знаем: чтобы стать королем Гирии, недостаточно просто надеть венец, какой бы силой он ни обладал. И главное, мы оба знаем, что я становиться королем никогда не хотел. Но Скорфус вправе не понимать, почему я захотел другого. И как ни боролся, там, на коронации, все-таки не справился.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Потом снова усилием воли размыкаю веки и поднимаю ладони к глазам. Бледные. Человеческие. Костяшки пальцев на левой руке поранены – видимо, я ушиб их, падая. Не помню. Не помню ничего. Но руки не серые, не покрыты струпьями, и правая не превратилась в железную когтистую лапу. Это главное. Я сжимаю кулаки крепче – впиваясь ногтями в ладони.

– Ты видел что-то. – Скорфус говорит утвердительно, а уши прижимает к голове. – Опять. И это наконец тебя доконало.

Киваю. Он вздыхает и вдруг, точно устав сидеть или тоже почувствовав дурноту, сворачивается клубком у меня на груди. Из клубка мерцает только тоскливый золотой глаз.

– Мне жаль. – Бессмысленно, но я говорю это. Потому что сил спросить: «Где Орфо и как она?» у меня пока нет. Поэтому я делаю над собой новое, другое усилие и пытаюсь объяснить.

Все случилось сразу, как только я понял: мы победили. Как только венец лег на темные локоны Орфо, как только солнце заиграло в листве и оливках, на кончиках ветвей и на самих прядях, которые качнул ветер. Орфо стояла с прямой спиной и мечом меж ладоней; я не видел ее лица, но был уверен: она улыбается, к ее щекам приливает робкая краска, а глаза уже загораются блеском триумфа. Я чувствовал также: она с трудом сдерживается, чтобы не повернуться и не обнять меня. Чтобы хоть что-нибудь не сказать мне, только мне. Но, как и все мы, она соблюдала правила. И несмотря ни на что в прошлом, я, кажется, был… счастлив?

Хотя бы тот я, который знал ее с детства. Тот я, который в глубине души всегда понимал, к каким бедам может привести Гирию правление такого ведомого человека, как Лин.

И тогда небо вдруг разом выцвело, будто его задернули серым полотном. Глизея, люди на скамьях, стража в проходе, патриции, жрец, Орфо – все потеряло краски, задрожало, замерцало. Я качнулся, моргнул. Когда открыл глаза, на трибуне я был один, а окружали меня десятки и сотни разлагающихся мертвецов. Моих мертвецов. Мертвецов со всех концов моей жизни.

«Дети героев». Раненые физальские солдаты, которых мы выхаживали с хозяином на его корабле. Сам хозяин, посиневший, вздутый и с зияющей в животе дырой. Жертвы Монстра с еще более развороченными внутренностями и изуродованными лицами. Их было много, очень много, и все они напирали друг на друга, пытаясь влезть на трибуну и приблизиться ко мне, но шатаясь, оскальзываясь и давя друг друга.

– Убийца, – твердили они.

– Чудовище.

– Жалкая тварь. – Этот голос я услышал прямо у уха, но не посмел повернуть голову.

Они кричали и шипели, стенали и швыряли в меня то свои желудки и сердца, то оторванные конечности. Они скребли ногтями по камням, вонь постепенно заполняла и мои легкие, и сознание. Я попятился, споткнулся обо что-то. За моей спиной стоял ларец с одиноким венцом. Я отвернулся и снова уставился на эту гнилую толпу. «Вас нет, – твердил я. – Никого из вас нет».

Но они были. И первые из них уже поднялись на трибуну.