Но они были. И первые из них уже поднялись на трибуну. Тот храбрый юноша-иномирец со шпагой, та старуха, и хозяин, и Кирия, чье лицо почти полностью закрывали волосы и чья голая грудь с оторванными сосками бесконечно сочилась темной кровью. Они подступили. Они почти окружили меня.

– Что ты сделал? – шепнул окровавленный юноша.

– Это твой откуп? – выхаркнула Кирия вместе с клубком червей.

– Не поможет! – гаркнула старуха и швырнула мне в лицо ком своих дымящихся кишок.

– Это так жалко, Эвер, – прошептал хозяин, растягивая в улыбке черные губы. – Так… рабски.

Я хотел закричать и позвать кого-то, кто защитил бы меня или вернул в действительность: Орфо, кира Илфокиона, кира Мористеоса. Я все еще верил, что они где-то здесь, верил, что лишь опять провалился в кошмарный морок, верил, что смогу выбраться, если сосредоточусь. Я надеялся, что Орфо передо мной. Что я коснусь ее плеча и проснусь, что мне удастся, ведь я так стараюсь, и я выдержал всю, всю церемонию.

– Орфо… – шепнул я, потянулся, глядя мертвым в глаза, но пальцы поймали пустоту. Что-то невидимое лязгнуло, пронзило болью голову. Я покачнулся. Упал рядом с ларем на колени.

– Один из нас, – сказал хозяин, идя ко мне.

– Один из нас, – шагнула и старуха, а Кирия засмеялась.

– Один, – пробормотал юноша, а я не мог даже отползти, потому что видел свои руки, которыми начал загораживаться. Одна была серой и заскорузлой. Вторая сверкала железными когтями. По шее вверх ползли черви, и…

Я все понял. Понял, что обращаюсь обратно, почему-то обращаюсь – может, потому что боги все же наказали меня за обман. Или за прежние деяния. Неважно, они вправе, но если так, то я лишь помогу им, а не буду мешать. Потому что…

– УБИЙЦА! – На трибуну лезли все новые мертвецы.

– Нет, – шептал я. – Нет, нет… – Но я едва слышал сам себя.

…Потому что я устал. Очень устал. И пора было признать: однажды я стану настолько опасным, что ко мне лучше будет не приближаться. В нашей с Орфо паре «гаситель – волшебник», сумасшедшим монстром оказался я. Что ж. Пусть так. Значит, недавнее мое слабовольное желание закончить все, короноваться вместе было правильным; значит, то, что произошло между нами сегодня ночью, лучше пресечь прежде, чем Орфо поймет: ей не спасти меня, она только увязнет. Может, и не стоило ждать коронации. Может…

Но я дождался. Значит, сейчас. Я схватил венец из ларя и возложил на свою голову, зная: стольких жертв боги не простят. Я смотрел на тех, кто шел ко мне, и больше не чувствовал ничего, кроме облегченной убежденности: это последний раз, это кара. Я хотел встать, я хотел даже попробовать рассмеяться им в лицо или оттолкнуть их, но задохнулся в облаке смрада и упал.

Теперь я здесь. Живой и… человек? Черный комок с золотым глазом молча лежит у меня на груди, наверное обдумывая мои слова, а может, просто давая мне отдышаться и перестать дрожать. Знаю, это неправильно; знаю, я не должен винить его, но все же произношу дальше то, что раскаленной змеей извивалось в мыслях, когда я проснулся две ночи назад:

– Ты обещал, что это пройдет.

Он не шевелится, а обрубки – нет, борозды на его спине все кровоточат. Я впервые по-настоящему остро, наживую думаю о том, больно ли ему, и сам повожу плечами. Замечаю, что в густой шерсти возле шеи что-то поблескивает. Решаю не приглядываться, сжимаю зубы и беру слова назад:

– Прости. Прости, Скорфус, я не прав, но я…

– Да. Мне тоже жаль, – вдруг глухо обрывает он. Его тон неожиданно мягкий, будто в мыслях прямо сейчас он не обзывает меня всеми теми странными бранными словами, которые любит, вроде «долбоеб» и «утырок».