– Эвер. – Он снова обращается ко мне по имени, не по излюбленной дурацкой кличке. Бьет лапой по руке, и монета падает на постель. – Это Идус. Младший брат Зируса, Арфемиса и Одонуса. Таким он был, прежде чем то, что вы зовете Темным Местом, свело его с ума.

Я тянусь взять монету, просто чтобы как-то отвлечься от дрожи по спине, тянусь быстро, но Скорфус снова бьет меня лапой, на этот раз выпустив когти. Злость с его морды стерлась. Теперь там тревога. Нет, почти отчаяние.

– В каждом боге Святой Горы, – тихо продолжает он, – есть что-нибудь звериное, тебе, как и всем, это известно. О крокодильих глазах Зируса, о тигриных зубах и хвосте Арфемиса, рыбьей чешуе Одонуса и прочем, прочем… Знаешь, что было у Идуса?

Я качаю головой. Об Идусе почти не говорят, а если говорят, то насмешливо и презрительно, он считается отверженным богом или не богом вообще. Несчастным, глупым и гордым одновременно, ведь как можно в здравом уме и при божественной силе поддаться мертвым голосам, покинуть свой великолепный дом и бросить игрища с людьми ради… ради чего?

– У Идуса были крылья. – Скорфус не справляется с собой: обернувшись, кидает взгляд на собственную спину. – Крылья, огромные и сильные, но братья смеялись над ним и унижали. Потому что летать на них он так и не научился. Просто волочил по земле. Иначе не получалось.

Дрожь прошибает повторно, в висках стучит с новой силой. На миг кажется, будто вот-вот вернутся голоса, насмешливые фантомы, что смеялись надо мной и пугали меня, что обесцвечивали мир и заполняли мертвецами. Я сжимаю покрывало, на котором лежу, в поисках опоры. Нет, нет, не сейчас, не сейчас, как бы мне ни хотелось скрыться от этого рассказа, пусть я пока не понимаю, куда он ведет. Скорфус смотрит на меня. Наверное, догадывается, что я потерян. Поднимает лапу и изможденно, опять совсем по-человечески, проводит ею по своей морде, как если бы засыпал на ходу. Борозды на его спине кровоточить вдруг перестали, но почему-то это не кажется хорошим знаком.

– Что дальше, ты примерно знаешь, все знают, – продолжает он, обернув лапы хвостом. – Рой Бессонных Душ оттуда, из Подземья, соблазнил его властью, и он пошел туда в надежде, что обретет место, где над ним не станут издеваться. Бедная Сэрпо, Сэрпо, Плетущая Паутину, ушла вернуть его, но не смогла, и оба они постепенно превратились в монстров. Идус…

– Подожди, – все же обрываю я. Измученно закрываю глаза, понимая: мы идем в никуда. Зачем все это? При чем тут я? – Идус может быть странным богом. Из… изуродованным богом, и да, я похож на него, я вижу. – Все-таки снова смотрю на монету. – Но так не бывает, и это тоже знают все. Даже если он выходил на поверхность, если соблазнил какую-нибудь человеческую девушку или… или сделал что-то с ней насильно, боги и люди не могут…

– Люди умирают от семени богов, а не рожают от них детей. – Скорфус кивает. – Все верно, двуногий. Но у богов с богами дети вполне получаются. Не думаешь?

И снова кулаки сжимаются – так я сдерживаю злой смешок и вопросы, которые наверняка его оскорбят. Но все звучит даже не как сюжет для театра, ни один трагик или комик не придумал бы такого, никому и в голову не приходит лезть в семейные дела богов вот так. Единственный на Святой Горе, у кого есть дети, – Одонус, прочие же, кажется, заняты совсем иными вещами. Мы привыкли к этому, и тем более, судя по вечно плачущим сестрам Окво, дети-боги – существа огромнейшей силы. Это и закономерно: они ведь наследуют могущество родителей. Удвоенное могущество. А я, даже если на миг предположить…

Я же слаб.