Я же слаб. Слабее слабого. Всегда был.

– Зачем ты смеешься надо мной, ты так мстишь? – все же спрашиваю я, ловя взгляд Скорфуса. Я сдержусь, я ни за что этого не сделаю, но хочется схватить его и встряхнуть или хотя бы сбросить, потому что его горячая тяжесть давит. Или давят слова. – Понимаю, я проявил малодушие. Понимаю, тебе больно за Орфо, и ты зол, и может, вы даже выдумали все это вместе, но поверь, я… – Горло предательски сжимается. Сглотнуть тяжело. – Поверь, я не повторю. Это было помутнение. Я держался прежде и буду держаться дальше. Я…

Он снова бьет меня по щеке хвостом, не когтями, и заставляет замолчать. Во взгляде поселяется что-то страшное, что-то, от чего я подчиняюсь и только опять сжимаю монету. Начинаю садиться, и он, почувствовав движение, плавно перебирается на кровать рядом. Золотой глаз медленно угасает, вся поза словно расслабляется, но когда он вскидывает голову, тон снова не терпит возражений и режет хуже клинка.

– Эвер, тебе лучше принять это сейчас. Сэрпо – твоя мать, а Идус – твой отец. И Орфо… – Тут он запинается. Запинается и делает глубокий вдох, точно собрался куда-то нырять. – Орфо не превращала тебя в Монстра. Она только вытащила то, чем ты являешься, что давишь в себе. Точнее, даже не она. Вся ваша история… она шита паутиной. Ничем иным.

Почему паутиной? Между нами снова повисает тишина, в которой я трясущимися руками тру лицо, а он лежит без движения, смотря снизу вверх. Хвост снова начинает мотаться из стороны в сторону, потом – бить по кровати. Поджав к груди колени, попытавшись вообще сжаться в ком, чтобы хотя бы победить озноб, я неотрывно смотрю в ответ. Все еще жду желчной улыбки и вопроса: «Ну что, как тебе шутка?» – а Скорфус, видимо, ждет, что я снова начну что-то отрицать. Нет. Нет ничего. Я только чувствую, как сгущается вокруг темнота, отнимая мой голос и не принося даже чужих. Пока этого не произошло совсем, я, запнувшись, прошу:

– Объясни. Пожалуйста. Я… хорошо, я все выслушаю.

Скорфус кивает без облегчения, пробормотав лишь: «Постарайся». И продолжает, все бесцветнее и глуше:

– Идус и Сэрпо лишились большей части божественной сути, потому что Подземье неподвластно даже богам. Они стали… тем, что ты наверняка видел, парой похожих на нетопырей тварей, Идус наконец-то взлетел. – Из горла Скорфуса вырывается нервный смешок. – Иронично. Но неважно. Так или иначе, даже в этой тьме они любили друг друга, любили без оглядки и у них рождались дети. Много детей. Ты наверняка встречал их?

Он смотрит. Ждет. Я не киваю, но смыкаю ресницы – и вижу всех их перед глазами.

Огненный дух с лицом старика и руками-плетьми. Водная змея с петушиным гребнем, замораживающая взглядом. Серый младенец с щупальцами вместо ног и пастью на пол-лица. Девушка, вся спина которой – шевелящиеся внутренности. Юноша, очень похожий на меня, но с зеленой кожей и неразвитыми стрекозиными крыльями. Они все и многие еще были там, в пещерах, в основном в самых глубинах и в гранатовом саду. Исчезали. Появлялись новые.

– Встречал. – Тон Скорфуса утвердительный. Я снова смотрю на него. – Встречал и, может, даже чувствовал, что всех вас что-то связывает. Это сложно не почувствовать. – Киваю. Я ненавижу себя за это, но не могу не кивать. – Двуногий… мне жаль. Мне очень жаль, что я не знал этого, когда мы тебя вытаскивали. А ведь я не знал. Я тоже знаю далеко не все.

На этот раз ему, похоже, нужно время, чтобы собраться. Он снова трет лапой морду, мотает хвостом. Я смотрю на его черный силуэт, а потом прячу лицо в колени. Мне тошно. Тошно настолько, что я не могу найти ничего разрушающего его… предположение? Ведь это просто предположение, не может быть иначе.