— Еще одна завершающая подробность, — объявил Эверетт, оглядывая длинный ряд прилавков.

Продавцы, укутанные в толстые пальто и шарфы, в перчатках с обрезанными пальцами, горбились над кружками с чаем.

— Нельзя подавать еду принцу, если стол накрыт как для нищего. Значит, нужна скатерть. Я знаю, на дирижабле всякий лишний вес должен быть оправдан — значит, ищем нечто очень красивое и легкое, как перышко. Вот вроде этого!

Магазинчик, торгующий сари, находился возле самой Сесилия-роуд — там, где пространство рынка переходило в собственно территорию порта. Хозяйка магазина, пожилая тамилка, хрупкая, как птичка, была одета в одно из продающихся у нее сари, с толстой вязаной кофтой и меховыми сапогами. Хозяйка сложила вместе ладони в приветственном жесте. Эверетт ответил тем же.

— Бона! — сказала Сен.

Хозяйка извлекала на свет одно сари за другим. Легчайшая ткань, развернувшись, словно знамя, плавно опускалась на руки Эверетта. Сен схватила белоснежное сари с золотой каймой и приложила к себе. Тамилка показала ей, как обернуть себя материей. Сен в сари долго вертелась перед зеркалом и строила себе рожицы.

— Бонару-у!

В конце концов Эверетт выбрал черное сари с серебряным узором, и оно отправилось в сумку, к другим покупкам. Теперь у них было все, что нужно к Рождеству. Фазаны, итальянская капуста, специи и топленое масло из молока буйволицы, сари и рис басмати. И еще осталось пятнадцать шиллингов.

— Тебе, может, кажется странным: что общего между пенджабским рождественским обедом и моим папой? А это весь он. И я. Ты с ним никогда не встречалась, но, наверное, думаешь, он такой тихий и заумный, и я знаю, ты считаешь, я не настоящий оми, — понятия не имею, кстати, кто такой этот «настоящий оми», — но так уж получилось, что у нас в семье все делается с размахом, будь то рождественское угощение или физика множественной вселенной. Поэтому я и оказался здесь, в вашем мире. Я просто не мог поступить по-другому. Вся моя кровь, до последней капли, требовала этого.

В кои-то веки у Сен не нашлось ехидного комментария. Она кусала губы и отводила глаза, вороша носком сапожка разбросанные по мостовой апельсиновые корки и афишки рождественского представления, а потом заключила Эверетта в пахнущие мускусом и серым шерстяным свитером объятия и крепко-крепко поцеловала в щеку.

— Эверетт Сингх, ты настоящий оми! Ты очень даже зо.

Сен почувствовала, как Эверетт напрягся, и резко оттолкнула его.

— Ты что? Разве я тебе не нравлюсь?

— Там Иддлер.

В своих странствиях по Большому Хакни Эверетт не раз видел издали здешнего крестного отца и потому сразу узнал. Наверняка Иддлер тоже замечал его и Сен, обходя свои владения. Случай с Шарки поумерил его агрессию — слухи в порту расходятся быстро, как эпидемия гриппа. Иддлер затаился на время и затаил обиду. Однако сейчас он не таился — шел смело и открыто. Женщина, идущая рядом, придавала ему храбрости.

— Он не один.

— Его придурки только для смеха.

— Это не ван Флит с Эвансом.

Эверетт узнал имена Утробного типа и Голландца тогда же, когда познакомился с врагом в лицо.

Сен оглянулась.

— Ой, караул…

Возле Иддлера стояла Шарлотта Вильерс — высокая, стройная, в чернобурке, сапогах на высоком каблуке и голубовато-серых перчатках. Ярко-красные губы выделялись на бледном от холода лице, точно у вампира. Рядом с ней Иддлер казался особенно приземистым, будто жаба в скверно пошитом костюме. За спиной Шаролтты Вильерс выстроились с десяток «миссионеров».