|
Я доверил тебе тайну, о которой до сих пор не рассказывал ни единой живой душе. — Почему? — Если честно, сам не знаю. Наверное, потому что ты ну жен мне больше, чем я думал. — Надолго ли? — Не дави на меня, Сет. Не все зависит от нас. Прежде чем взять тебя с собой, я должен быть уверен, что не потеряю все, ради чего жил. — А такое может быть? — Я сказал: не дави на меня. Сет понурился. — И вот этого тоже не надо. Посмотри мне в глаза. — Медленно Сет снова поднял голову. В глазах у него стояли слезы. — Я не могу брать на себя ответственность за тебя, мой мальчик. Ты понимаешь? Сет кивнул. — Я не знаю, что случится со мной завтра, — продолжал Будденбаум — Не знаю. Были люди намного умнее меня, но их смело… просто смело, и все тут… потому что они начали этот танец, не умея танцевать. — Он дернул плечом и вздохнул. — Я не знаю, люблю ли я тебя, Сет, но я не хочу использовать тебя и бросить. Я никогда не простил бы себе этого. С другой стороны, — он взял юношу за подбородок, — похоже, наши судьбы переплелись. Сет хотел что-то ответить, но Оуэн прикрыл его рот ладонью: — Ни слова больше. — Я и не собирался. — Собирался. — Я не о том. — А о чем? — Я хотел сказать, что там оркестр. Послушай. Он был прав. Через разбитое стекло доносились отдаленные звуки труб и барабанов. — Парад начался, — сказал Сет. — Наконец-то, — отозвался Оуэн, и взгляд его устремился к перекрестку. — Вот теперь, мой мальчик, смотри внимательно. IV — Подожди, остановись на минуту, — сказал Рауль. Тесла замерла и жестом приказала остановиться Фебе, шедшей за ней следом. — Замри. Впереди, ярдах в десяти отсюда, Тесла разглядела в тумане движение. Четверо (один из них — тот самый плотник, узнала Тесла) двигались по склону наперерез им. Феба тоже увидела их и замерла, затаив дыхание. Если сейчас хоть кто-то из четверых повернет голову в эту сторону, игра окончена. Наверное, Тесла успеет пристрелить двоих, прежде чем они приблизятся. Но любой из четверки явно справится с ней или с Фебой одним ударом кулака. — Не самые удачные творения Создателя, — заметил Рауль. Это было мягко сказано. Все четверо оказались уродливы, каждый по-своему, и уродство подчеркивалось тем, что они шли в обнимку, как гротескные братья. Один из них, несомненно, был самым тощим на свете: его черная кожа прилипла к острым костям, будто папиросная бумага, глаза блестели, и на ходу он семенил ножками. Рядом с ним, поло жив ему на плечо руку небывалых размеров, шагал толстяк в светлой расстегнутой рубахе, весь в пятнах то ли грязи, то ли крови. На его отвислых грудях, покрытых синяками, висело некое существо — помесь омара с попугаем: красное, с крыльями, с клешнями, — припавшее к нему наподобие младенца у кормящей матери. |
