Но Петр продолжал что-то бормотать. Кажется он говорил о веревке, о том, что нужно обвязать его, Евгения, и вытащить его на свет божий.

Нет, это было непонятно. Вот Петр взял его за руку и потащил за дверь, наружу, хотя Евгений упирался, как мог. Солнце ослепило его. Из глаз брызнули слезы — сначала из-за быстрой смены тьмы на свет, а потом, наверное, от обиды на такую бесцеремонность. Был солнечный день, цвели цветы, чирикали в ветвях деревьев птицы. Неподалеку уже привыкшие к свету глаза Евгения увидели вороную лошадь, которую……Которую он уже где-то видел. И это место казалось ему знакомым. Он отлично знал этот дом, знал, что эти два человека хотели оградить его от общения с Ильяной. Кажется, они собирались снова запихнуть его в темную баню, а потом при помощи ли волшебства, при помощи ли меча — лишить его жизни. Ведь верить они ему не собирались и не могли.

Но где же он мог раньше видеть этих людей? И что он им сделал, что они были так полны решимости покончить с ним?

Петр и Александр посадили его на нижнюю слегу в ограде из жердей. Медленно поворачивая голову по сторонам, он внимательно осмотрел дом, лес, поленницы дров, сараи и наконец остановил свой взор на лошадях. Вот он, путь к спасению! Но что думать об этом — все равно ведь у него нету сил! Откуда-то со стороны послышался звонкий голос девушки — она кричала, что щи готовы, что можно идти есть, что и его, Евгения, нужно привести в кухню, его порция тоже готова. Странно, но Евгений даже знал, как изнутри выглядит их изба, какая там мебель, занавески, где стоят сундуки, где печь… возможно, он даже сиживал за тем обеденным столом. И любил уже когда-то эту девушку.

— Нет, мышонок, — раздался густой бас Петра, — мы поедим прямо здесь! Спасибо!

Подслеповато щурясь, Евгений с грустью смотрел, как уходит к избе Ильяна — его последняя надежда, та, кто мог поверить ему. Голова ее была низко опущена. Евгений понимал, что скоро его снова запихнут в темную тесноту бани. Снова лязгнет засов…

Петр направился в дом, а потом вышел оттуда, неся большой деревянный поднос с тарелками.

— Ну, Евгений Павлович, — обратился он к юноше, — будете кушать? Как, Ваш желудок переносит простые щи?

— Петр, будь помягче!, — напомнил свояку Саша.

— Помягче, помягче!, — разозлился Петр, — а чего он, спрашивается, пялился на нее?

Евгений молча глотал щи, даже не разбирая вкуса. Каждый глоток застревал в его горле — было обидно, что каждый твой взгляд, жест вызывает непонятное раздражение.

Вдруг в чашку со щами, которую Евгений держал на коленях, упала слеза. Юноша удивился — он ведь вроде бы никогда до этого не был трусом. Во всяком случае, не стремился любой ценой спасти свою шкуру. Он даже не понимал, как ему ладить с этими людьми. Для чего же они притащили его сюда? Он уже тут довольно долго, но они так ни разу не обмолвились, для чего он им понадобился. Нет, нельзя показывать им свой страх, они сразу поспешат этим воспользоваться. Но Евгений содрогнулся, как только вспомнил, что за дверью бани его снова ждет непроницаемая темнота.

И точно — едва с едой было покончено, как Петр кивком головы указал на баню. Нехотя отрок поднялся и пошел. Перед самой дверью он пытался было не слишком настойчиво увильнуть в сторону, но Петр толкнул его в проем и захлопнул дверь.

Все, снова темнота. Только сверху, из дыры для выхода дыма, что в потолке, сочился свет. Со стороны двери послышался стук — это задвинули засов.