Мать предложила Глазастой взглянуть на своё отражение.

Глазастая увидела, что от её глаза по щеке вилась яркая тёмно-красная спираль. Кровь по-прежнему сочилась с этой примитивной татуировки. Когда она плеснула воду на лицо, кровь смылась, но спираль осталась. Глазастая разинула рот от удивления и улыбнулась — хотя движения лица заставляли её и без того болезненные раны болеть ещё сильнее. Теперь она поняла, что сделала Мать.

Татуировка была техникой, которую Мать испытывала на себе. Конечно, это было болезненно. Но это была боль — боль у неё в голове, боль от утраты Молчаливого — которая породила огромные перемены в её жизни. Боль следовало приветствовать и славить. Что же может быть лучшим способом сделать этого ребёнка одним из своих собственных?

Взявшись за руки, они обе пошли обратно к берегу.

День за днём продолжалась непрекращающаяся засуха.

Озеро превратилось просто в лужу посреди чаши из покрытой трещинами грязи. Вода была загрязнена навозом и трупами животных — но люди всё равно пили её, потому что у них не было выбора, и многие из их страдали от поноса и других болезней. Падёж среди животных продолжался. Но теперь свежего мяса было мало, и между волками, гиенами и кошками началась жёсткая конкуренция.

Группы худощавого народа и костебровых зловеще поглядывали друг на друга.

Среди людей Матери первым умер младенец, девочка. Её крошечное тело было обезвожено из-за поноса. Её мать голосила над маленьким трупом, а потом отдала его своим сёстрам, которые забрали его, чтобы зарыть. Но земля была сухая и твёрдая, и ослабленные люди с большим трудом рыли её. На следующий день умер другой человек — старик. И ещё двое на следующий день — ещё два ребёнка.

После этого, после того, как они начали умирать, люди стали приходить к Матери.

Они приблизились к её подстилке с ослепительно сияющим черепом на шесте. Они сели на пыльную землю, пристально глядя то на Мать, то на Глазастую, то на животных и геометрические узоры, которые они нацарапали повсюду. Всё больше людей стало копировать привычки Матери, нанося спирали, лучистые рисунки и волнистые линии себе на лица и руки. И они пристально смотрели в пустые глазницы Молчаливого, словно пытаясь обрести мудрость.

Главный вопрос был «почему?». Мать смогла сказать им, почему умер её сын — от невидимой болезни, которую ещё никто даже не сумел назвать; она смогла определить и наказать Мрачную — женщину, которая причинила эту смерть. Конечно, если кто-то и знал, почему эта засуха поразила их, то это только Мать.

Мать разглядывала эту неотёсанную толпу; её ум работал без отдыха, мелькали мысли и высвечивались взаимосвязи. У засухи была причина; конечно же, была. За каждой причиной стоит намерение, чей-то ум — и неважно, можно ли было увидеть его, или нет. А если был ум, с ним можно было бы договориться. В конце концов, её люди уже были торговцами, инстинктивно запрограммированными на переговоры, вот уже семьдесят тысяч лет.

Но как она должна была договариваться с дождем? Что она могла предложить на обмен?

И эти размышления были отягощены её подозрениями в отношении людей. Кому из них можно было бы доверять? Кто из них болтал о ней, когда её не было рядом? Даже сейчас, когда они во все глаза смотрели на неё, полные своего рода намёков на надежду, общались ли они так или иначе друг с другом, посылали ли друг другу тайные сообщения жестами, взглядами, и даже линиями в пыли?

Наконец, ответ сам пришёл к ней.

Бык, крупный и вспыльчивый мужчина, который бросил ей вызов после смерти Мрачной, пришёл и присоединился к сходке недовольных. Он сильно ослабел из-за поноса.

Мать резко встала и приблизилась к Быку. Проросток следовал за нею.

Бык, ослабленный и больной, сидел с жалобным видом на земле рядом с остальными.