Поэтому, вихрем мчась сквозь кроны деревьев, она ощущала своего рода радость. Почему бы и нет? Многое было утрачено, но это не имело никакого значения для Памяти. Её краткий миг существования на свете был здесь и сейчас, и им нужно было дорожить. Когда она летела сквозь густой сумрак ярусов леса, её губы обнажили зубы, и она громко рассмеялась. Это был рефлекс, который никогда не теряли дети человека — даже когда над заживающим ликом Земли промелькнули и растворились в небытии тридцать миллионов лет.

Тропический лес, в котором жила Память, был частью величественного пояса, обернувшегося вокруг талии планеты — пояса, который нарушали лишь океаны и горы. Леса были пышными, хотя после прекращения людьми хищнических лесозаготовок потребовались тысячи лет, чтобы вернуться к чему-то, отдалённо напоминающему их прежнее богатство.

Во вновь возродившемся мире, который зарос лесом, для потомков человечества оставалось мало места. И потому предки Памяти покинули землю и вновь вернулись в зелёное чрево полога леса. Приматы здесь уже были: это были мелкие обезьяны, предки которых спаслись от голодающих людей в последние дни мира, выжившие после великого вымирания. Вначале послелюди были более неуклюжими по сравнению с обезьянами. Но они ещё оставались сравнительно умными, и их положение было безнадёжным. Вскоре они поставили точку в процессе вымирания, инициированном их предками.

После этого они начали расселяться. Но сила, которая оказывала на них давление, и которая согнала их с земли, продолжила преследовать их.

Память ничего не знала об этом. Тем не менее, она несла в самой себе молекулярную память, непрерывную линию генетического наследования, которая тянулась в глубины времени к исчезнувшему народу, прорубившему громадное шоссе среди скал, и ещё дальше от него, в ещё более отдалённые времена, когда существа, мало чем отличающиеся от Памяти, карабкались по деревьях, мало чем отличающимся от этих.

Она остановилась на ветке, увешанной сочными красными фруктами. Она присела на ветке и стала быстро кормиться, очищая плоды, высасывая их мягкое содержимое и позволяя пустой кожуре лететь во мрак внизу. Но, пока она ела, она прижималась спиной к стволу, настороженный взгляд испуганно метался по теням, а её движения были быстрыми и скрытными.

Несмотря на свою настороженность, она вздрогнула от неожиданности, когда первый кусок кожуры плода попал ей прямо в затылок.

Прижавшись к стволу, она огляделась. Теперь она увидела, что ветки над ней были увешаны чем-то, напоминающим плоды: чем-то толстым, тёмным и свисающим вниз. Но у этих «плодов» выросли руки и ноги, головы и блестящие глаза, и ещё ловкие ладони, которые швыряли кожуру, куски коры и прутьев вниз, в неё. Вероятно, они лежали в засаде, когда она подошла слишком близко, а затем так же тихо подобрались к ней. Они швырнули даже кусок тёплых испражнений.

А потом началась болтовня. Вопли и бессмысленная трескотня звенели у неё в голове, дезориентировали её — что и требовалось. Она съёжилась, сидя в развилке ветки и зажав уши ладонями.

Болтливый Народ был дальними родственниками Памяти. Когда-то они тоже были людьми. Но Болтуны жили иначе. Они были коллективными охотниками. Они все, от едва отнятого от груди молодняка до самых старых, действовали, подчиняясь холодной, инстинктивной дисциплине, убивая какую-либо добычу, или сражаясь с каким-то хищником. Стратегия работала успешно: Память уже не раз видела, как её сородичи отступали перед лицом этой армии с вершин деревьев.

Несмотря на резко различающийся образ жизни, пару миллионов лет назад и ранее эти два вида людей ещё могли скрещиваться, хотя их потомство было бесплодным. В настоящее время это уже было невозможно. Это был акт видообразования, один из многих. Для Болтливого Народа Память была не родственницей, а лишь потенциальной угрозой — или, возможно, пищей.