— Хорошо, — сказал Бату-хан, — этому я поверил. Скажи теперь, князь Глеб, если бы ты вел сейчас войско на русские города, как бы ты поступил?

— Я дождался бы морозов, Повелитель. В сильные холода вода замерзает, и поверхность мшары становится твердой, держит и одинокого всадника, и конный отряд.

— Что ж, подумаю над твоими словами… Ты, кажется, хотел сказать что-то еще?

— Да, Бату-хан. Прости меня, что даю тебе советы, но хочу сказать, чтоб ты не думал о корме для лошадей твоего войска. Русские издавна запасают сено впрок, на всю зиму, для лошадей и скота. В любой деревне твоих воинов будут ждать горы духовитой масти, которая придется по нутру монгольским скакунам. Не бойся зимы.

Бату-хан переглянулся с Сыбудаем. Русский изгой и вправду оказался ценным. И Бату-хан сказал:

— Что ж, за хорошие советы надо вознаграждать. Дарю тебе халат со своего плеча, князь Глеб. Но я бы очень не хотел, чтоб в стане моего врага был такой монгол, как ты. Распорядись, Сыбудай, чтоб все-все покинули нас, и охрана тоже, я хочу один на один задать этому князю вопрос.

Когда они остались вдвоем, Бату-хан велел Глебу подсесть поближе, совсем рядом, и тогда, склонившись к его лицу и пристально всматриваясь в глаза, тихо спросил:

— Скажи мне, князь Глеб, правду. Можешь?

— Я всегда готов верно служить тебе, Бату-хан, — растерянно ответил Глеб.

Бату-хан сморщился и махнул рукой.

— «Служить, служить», — повторил он. — Мне не это, мне твоя душа нужна. Говори: ты убил своих братьев и братьев своего отца, что бы ни с кем не делить власть?

— Да, — сразу ответил Глеб, не отводя взгляда от глаз Бату-хана. — Да…

Бату-хан поцокал языком и отодвинулся.

— У меня тоже есть братья и один брат моего отца, великого Джучи-хана, — задумчиво произнес он. — А власть может быть только одна… Если ее разделить — это уже не власть. Не так ли, князь Глеб?

Глеб не ответил. Трудно сказать, где были сейчас его мысли. Может быть, он вспомнил спор с Изяславом, родным братом, противившимся исадскому избиению, за что и лишился Изяслав живота от руки брата своего. Или слышал страшный крик одноименника, князя Глеба Игоревича, проткнутого копьем, раздирающий душу крик, который оборвал лишь удар половецкой сабли, снесший ему голову. А может, видел себя в последней битве с разгневанными бойней в Исадах удальцами рязанскими, изгнавшими князя-убийцу из родной земли… Кто знает, о чем думал Глеб. Но Бату-хан снова спросил:

— Мог бы ты, князь Глеб, чтоб власть вернуть, вновь убить своих братьев?

И Глеб, словно очнувшись, твердо ответил:

— Да, Повелитель!

Наступило молчание.

Наконец, Бату-хан хлопнул в ладоши, появился Сыбудай, отовсюду выросли фигуры телохранителей. Сыбудай с тревогой всматривался в молодого монгола, пытаясь угадать, о чем тут шла речь? Не о нем ли? О Сыбудае? Ведь и его жизнь всегда на волоске.

Но лицо Бату-хана было непроницаемым…

Глеб отдалился от шатра шагов на двадцать, когда увидел хана Барчака, которого вели под руки два рослых монгола. Хан и Глеб узнали друг друга, но не ведая еще ничего о положении друг друга в монгольском стане, не подали и вида, что знакомы.

— Я знаю об услуге, оказанной тобой моему великому деду, — сказал Бату-хан Барчаку, — и принимаю твои дары, будучи уверен, что при нес ты их не только от страха, который испытывают все народы, заслышав топот монгольских коней.

— О, благодарю тебя, великий и несравнимый Повелитель! — вскричал, стоя на коленях, хан Барчак.