— Ты пьяна, Гильдхен, — сердито сказал Финк.

— Для меня единственным подтверждением того, что живу, что время не стоит на месте, служит лишь тот факт, что я иногда должна срезать свои ногти, — не слушая его, продолжала Тильда.

— Война любит поражать неожиданностями, — заговорил снова штурмбанфюрер. Спирт ударил ему в голову и вызвал новый прилив красноречия. — Сейчас, например, многие считают, что мы проиграли войну. А мы ее непременно выиграем. История дает самые неожиданные примеры. Кто, например, сомневался в победе России над Японией в тысяча девятьсот четвертом году? Никто. А что вышло?

Дорис поднялась.

— Я пойду, — нерешительно сказала она. — Засиделась, а завтра надо на завод. Ты же знаешь, Гильдхен, я езжу на работу на велосипеде. Восемь километров туда, восемь назад... Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — Тильда поцеловала ее в лоб. — Заходи, Дори.

— Спасибо. До свидания, господин Финк.

— Я пойду провожу вас, — избегая взгляда Тильды, сказал эсэсовец.

— Спасибо, спасибо,— торопливо промолвила Дорис.— Тут всего лишь один этаж. Я привыкла сама.

Тильда молча жевала недокуренную сигарету. Она знала, что Финк теперь уже не отцепится от Дорис. Разве не так же когда-то он овладел и ею? Она тоже была у знакомых, и он так же напросился проводить ее домой.

— У тебя очень однообразные приемы, — не удержалась она.

Финк заискивающе открыл перед Дорис двери, почтительно склонив голову, ждал, пока она выйдет на площадку лестницы, и, наконец, выбежал за нею.

— Можешь сегодня не возвращаться, — вслед ему сказала Тильда.

Дорис было стыдно. Стыдно за себя, за Тильду, за этого важного офицера, который вцепился в нее, как клещ.

— Не поддерживайте меня, я не упаду, — сказала она Финку. — Я знаю здесь каждую ступеньку.

Однако штурмбанфюрер уже ничего не слышал. Темнота на лестнице, темнота в глазах, темнота в душе. Женщина тоже была во всем темном. Белое лицо, белая шея и белые руки лишь подчеркивали это. Ночь была его царством. Никто никогда не видел, что делал штурмбанфюрер Финк, потому что все покрывала ночь. Он издевался над узниками концентрационных лагерей, на воротах которых было написано: «Работа делает свободным»,— он убивал сотни людей, прячась за черными стенами ночи, как упырь. Ночь была его царством.

Финк боялся лишь одного: как бы не натворить глупостей, не испугать Дорис преждевременно. Он крепко держал ее под локоть, но не позволял себе никаких вольностей до тех пор, пока они не оказались перед дверьми ее квартиры.

— Спасибо, — сказала Дорис. — Спокойной ночи.

— Вы даже не приглашаете меня зайти, — сдерживая дрожь в голосе, пожаловался Финк.

— Когда-нибудь днем заходите с Тильдой. Буду очень рада.

— И все-таки я хотел бы посмотреть, как вы живете, — настаивал штурмбанфюрер.

— Заверяю вас, ничего интересного вы не увидите.

Зазвенели ключи.

— Позвольте я вам помогу, — предложил Финк.

— Спасибо. Спокойной ночи.

Она быстро переступила порог. Финк схватил ее за руку.

— Это не совсем скромно... Но я очень и очень хотел бы к вам зайти. У меня есть дело. Чрезвычайно срочное и важное дело.

— Какие могут быть дела? — не поверила Дорис. — Имейте в виду, если вы затеяли что-нибудь плохое, я позову соседей, дам знать Тильде. Вам лучше идти вниз.

Финк молча вошел в переднюю, хлопнул за собой дверью и, взяв Дорис теперь уже за оба локтя, повел ее вперед.