— Как я понимаю, вы пришли положить цветы на мою могилу…

Они говорили по-немецки. Дантес предпочел объясняться на иностранном языке.

— Это разрыв не с вами, Мальвина, но со всем, что в мечтаниях о счастье так и остается островом…

— Да, конечно, это не разрыв, это революция… Я поняла бы вас гораздо лучше, если бы вы ушли из министерства и вступили в коммунистическую партию.

— Я больше не могу довольствоваться самим собой, вот и все…

— Говорят, вы получили назначение в Китай?

— Если вы думаете, что на мой отказ повлияли соображения карьеры…

— Жан, не говорите, что карьера дипломата сурова, как орден траппистов… Впрочем, неважно; я старше вас на двенадцать лет, не считая веков, у меня было много любовников, и я сознательно выбрала… профессию, которая не в ладах с моралью, я это признаю. И все-таки жаль, что Министерство иностранных дел не заметило во мне одного качества, столь необходимого для жены посла: я прекрасно умею принимать…

Она решила быть ироничной.

— Возможно, вы напрасно не рассказали мне раньше… о Вене.

— Вы любите правду? С каких пор?

— В общем, я отъявленный негодяй.

— О нет, я этого не сказала, я охотно признаю, что вы проявили сознательность… в социальном плане. И я не хочу говорить о снобизме, буржуазной морали, приличиях. Вполне можно быть мечтателем и в ужасе обратиться в бегство, как только сон угрожает стать реальностью. Вполне можно мечтать о Европе распутства и безнравственных знаний, а потом вдруг понять, что, по сути, любил только чтение… Века, которые читаешь и перечитываешь, но как далеко от этого до верности им…

— Не знаю, что еще сказать вам, кроме того, что я очень нежно любил вас.

— Сделайте одолжение, обойдемся без сантиментов.

— В наше время любовь всегда преступна, — сказал он. — Посмотрите вокруг…

— Да, конечно, нищета мира. Хорошее утешение. Спрятаться за спинами миллионов людей, подыхающих с голоду по всей земле, чтобы расстаться с женщиной. Хватит.

— Я хочу жить в своем времени.

— Попробуйте, расскажете мне, что там нового.

— Я не стремлюсь оправдаться.

— Да, только сделать это изящно…

Он произнес это жестко и не узнал своего голоса:

— Вы заметили, что мы снова дали искусству беседы завладеть собой?

Она смотрела на него. Тень от шляпы упорно пыталась скрыть ее слезы.

— Я не вижу ничего вокруг нас, Жан, что предлагало бы иной выбор: только иллюзия и обман. Желаю вам достичь социальной метаморфозы. — Она улыбнулась. — Наверняка министерство такого еще не видело…

Она повернулась. Он отпустил ее с отвратительным чувством, что все прошло как нельзя лучше.

XXXVII

Посол нашарил в кармане трубку; у него было такое ощущение, что кто-то другой сделал это движение, кто-то другой был вместо него, в его одежде из серого твида, в бледном свете неба, который отражали оконные стекла. Вся его последующая жизнь была совершенно никчемной; это была не иллюзия: это был обман. Она оказалась права, права насчет него. Он сделал выдающуюся карьеру, которая никому ничего не принесла: по сути, он продолжал блистать в искусстве беседы. Он страдал не оттого, что солгал, а оттого, что не добился успеха в своем обмане. Он был не из тех, кто делает революцию, но, возможно, из тех, чье существование ее подготавливает. Его сын… Снова оправдания.