|
Необычайный по смелости, созданный рукою вдохновенного мастера рассказ о том, в какой переплет попал мой герой и как жаждет из него выбраться, умоляя оставить его в покое. Я так это представлю, чтобы и подумать нельзя было иначе. А потом разослала бы экземпляры по всем редакциям. Остальное произошло бы само собой. Ты, конечно, не можешь действовать подобным образом – ты будешь бить на другое. Правда, я допускаю, что на мое послание, поскольку оно мое, могут и вовсе не взглянуть или, взглянув, отправить в мусорную корзину. Но мне надо довести дело до конца, и я сделаю это уже тем, что коснусь его, а коснувшись, разорву порочный круг. Вот такая у меня линия: я пресекаю безобразие тем, что его касаюсь.
Ее приятель, вытянув во всю длину ноги и закинув сцепленные в пальцах руки за голову, снисходительно слушал. – Так-так. Может, чем мне возиться с Бидел-Маффетом, лучше сразу устроить тебе свидание с ним? – Не раньше, чем ты пошлешь его на все четыре стороны. – Значит, ты хочешь сначала с ним встретиться? – Это единственный путь… что-то для него сделать. Тебе следовало бы, если уж на то пошло, отбить ему телеграмму: пусть, пока со мной не встретится, не раскрывает рта. – Что ж, отобью, – проговорил наконец Байт. – Только, знаешь, мы лишимся великолепного зрелища – его борьбы, совершенно тщетной, с собственной судьбой. Потрясающий спектакль! Второго такого не было и не будет! – Он слегка повернулся, опираясь на локоть, – молодой человек на лоне природы, велосипедист из ближайшего пригорода. Он вполне мог бы сойти за меланхолика Жака, обозревающего далекую лесную поляну, тогда как Мод, в шляпке-матроске и в новой – элегантности ради – батистовой блузке, длинноногая, длиннорукая, с угловатыми движениями, в высшей степени напоминала мальчишескую по виду Розалинду. Обратив к ней лицо, он почти просительно обронил: – Ты и впрямь хочешь, чтобы я пожертвовал такой темой – Бидел-Маффетом? – Конечно. Все лучше, чем принести в жертву его . Он ничего не сказал на это; приподнявшись на локте, целиком ушел в созерцание парка. И вдруг, вновь обернувшись к ней, спросил: – Пойдешь за меня? – За тебя?.. – Ну да: будь моей доброй женушкой-женой. На радость и на горе. Я, честное слово, – с неподдельной искренностью объяснил он, – не знал, что тебя так прижало. – Со мной вовсе не так уж скверно, – ответила Мод. – Не так скверно, чтобы связать свою жизнь с моей? – Не так скверно, чтобы докладывать тебе об этом, – тем более что и ни к чему. Он откинулся, опустил голову, улегся поудобнее: – Слишком ты гордая – гордость тебя заела, вот в чем беда, – ну а я слишком глуп. – Вот уж нет, – угрюмо возразила она. – Ты не глупый. – Только жестокий, хитрый, коварный, злой, подлый? – Он проскандировал каждое слово, словно перечислял одни достоинства. – Я ведь тоже не глупа, – продолжала Мод. – Просто такие уж мы злосчастные – знаем, что есть что. – Да, не спорю, знаем. Почему же ты хочешь, чтобы мы усыпляли себя чепухой? Жили, словно ничего не знаем. Она не сразу нашлась с ответом. Потом сказала: – Неплохо, когда и нас знают. – Опять не спорю. На свете много всего – одно лучше другого. Потому-то, – добавил молодой человек, – я и спросил тебя о том самом. – Не потому. Ты спросил, потому что считаешь: я чувствую себя никчемной неудачницей. – Вот как? И при этом не перестаю уверять тебя, что стоит немного подождать, и все придет к тебе в мгновение ока? Мне обидно за тебя! Да, обидно, – продолжал приводить свои неопровержимые аргументы Байт. |
