|
Потом мы съели крошечные порции претенциозной пищи, из той серии, что Лотта называет изысканным кошачьим кормом, и выпили много дорогого шамбертена, а Марк тем временем сообщал мне последние сплетни из мира искусства: кто наверху, кто поднимается, кто опускается, кто упал. А пока он говорил, я не мог выбросить из головы (на что, очевидно, он и рассчитывал) перспективу заработать сто пятьдесят «кусков» всего за месяц с небольшим. Наконец я сказал: — Ну хорошо, расскажи мне, что нужно сделать в этом дворце. Марк рассказал, и выяснилось, что дворец пустовал какое-то время, крыша протекла и потолок обвалился, так что требуется не столько реставрация, сколько воспроизведение. Я разозлился, потому что это уже сильно смахивало на подделку, но Марк меня успокоил: — Вовсе нет, об этом не может быть и речи, у нас не только есть фотография потолка, но даже сохранились оригиналы карандашных набросков самого Тьеполо, так что ты встанешь в один ряд с великими мастерами прошлого, вот только у тебя будет электричество. — А ты сам лично знаком с этим итальянцем? — спросил я. — Кастелли, — ответил Марк. — Джузеппе Кастелли. Крупная фигура в производстве цемента и строительных материалов, возводит аэропорты, мосты и тому подобное. — Но ты его знаешь? — Ну, не близко. Я познакомился с ним в Риме, на ужине, устроенном Вернером Креббсом. Это имя тебе что-нибудь говорит? — Нет. А должно? — Может быть, и нет. Он занимается картинами. Старыми мастерами. В Европе его все знают. Широкий круг клиентов, многомиллионные сделки. — В таком случае я остаюсь за бортом, поскольку я мастер молодой. — Да, ты имеешь полное право так говорить. Знаешь, Уилмот, странный ты человек. Постоянно на мели, за гроши работаешь в дерьмовых журналах и при этом скрываешь огромный талантище. Господи, да ты мог бы стать новым Хокни![47] — Может быть, я не хочу становиться новым Хокни. — А почему бы и нет, черт побери? Слушай, ты хочешь заниматься репрезентативным искусством? Ты думаешь, я не могу продавать реализм? Да люди просто до смерти хотят реализма. А все это концептуальное и абстрактное дерьмо они покупают только потому, что это модно, потому, что их заставляют его покупать такие люди, как я. Но в душе они его ненавидят, и, если хочешь знать правду, на самом деле они бы с огромной радостью купили полотно кого-нибудь из старых мастеров, или Матисса, или Гогена, какую-нибудь такую картину, сюжет которой можно понять, не читая комментарии художника. И я говорю о тех, кто готов потратить на искусство миллион, полтора миллиона. Это же огромный рынок, твою мать. Ну почему ты не хочешь на нем заработать? Допив вино, я снова наполнил бокал и, запинаясь, ответил: — Не знаю. Как только я подумаю о том, чтобы устроить новую выставку, мне становится плохо. И я хочу напиться, наширяться до потери рассудка. — Тебе никогда не приходила мысль поделиться с кем-нибудь этой проблемой? — С мозговедом? Ну да: «О, доктор, спасите меня, я не могу принимать участие в общем загнивании искусства!» Если ты помнишь, та же самая проблема была у Вермера. Он в среднем писал по одной картине в год, и даже когда ему удавалось заставить себя продать одну из своих работ, вскоре он передумывал и выкупал ее обратно. И тогда его жена относила картину назад покупателю и умоляла вернуть деньги. — Значит, у него были не все дома. Как и у Ван Гога. И что это доказывает? Мы говорим о тебе, о Луке Джордано наших дней. — О ком, о ком? — О Луке Джордано. |
