Пообедав с Хофманом, он еще около часа занимался тем, что выписывал фактические данные, их надо будет поместить перед статьей, нечто вроде введения, страницы на полторы. Если Дамур возьмут, после этой преамбулы можно будет поместить еще и рассказ о каких‑то конкретных случаях, происшествиях, причем называть все своими именами. Плюс фотографии.

Ноги гудели, наконец‑то он добрался до дома Арианы. Она сидела в саду, удобно положив ноги на второй стул. По дороге он придумывал, так и сяк вертел фразы для статьи. Нет, надо попытаться описать все как есть, а не насыщать текст своими рассуждениями. Все равно фразы получались пустые, в них совершенно не чувствовалось того, что хотелось сказать, да, так было даже с отдельными словами, они оставались пустыми, выхолощенными, как будто внезапно лишились силы и выпали из круговорота человеческого общения. Да только ли слова? Может быть, ускользали и сами темы, события? Бегучие, неуловимые, их не привяжешь к словам, не процитируешь, когда тебе надо. Слишком много в них «предположительного» и «так называемого». Насколько проще держать палец на спусковом крючке, чем вымучивать какие‑то словеса, насколько проще убивать, попадать в цель, быть убитым или заваленным под стенами обрушенного дома. Насколько все‑таки проще и понятнее, несмотря ни на что, жуткая правда – что сам ты при этом ничего не чувствуешь. Да, мне бы надо, если я хочу написать что‑то стоящее, самому сражаться и погибнуть, и при этом вести репортаж, по‑настоящему подвергаться опасности и быть убитым, жить в постоянном страхе и умереть от этого страха, огромного страха. Взять ружье и встать в строй, стать бойцом одной из здешних бригад. И не ради победы, не ради некой справедливости, а только для того, чтобы вернуть себе власть над словом, чтобы избавиться от паршивого состояния, когда знаешь: все дело в фактах, но облеченная словами суть их оказывается пустой, и нечто существенное утрачивает важность.

Кипарисы, прекрасные, темные, курчавые как мех, трава блестит сочной зеленью, на лужайке – плетеные кресла. Лицо Арианы светлеет среди светлых волос, лодыжки матово смуглы. На плечи она набросила покрывало. Он опустился на колени и обхватил ее руками. Ариана засмеялась и крепко обняла его, когда он хотел подняться.

– Настали великолепные дни, верно? – сказала она.

От этих слов он опешил и, в растерянности не найдя ничего лучшего, ответил:

– Ну да, будто в насмешку.

Она улыбалась спокойно, безоблачно:

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Садись. Сюда садись, поближе. Ты прав. Похоже на насмешку, потому что зима на дворе и война идет. А мы живем как раньше, греемся на солнышке, не воюем, не бежим от войны, я к тому же почти не занята на работе.

– Все очень просто, – сказал он. – Если нам хорошо, значит, хорошо. И никаких «но». И перестань смеяться. Давай будем много ходить по городу. Мне бы очень хотелось.

Он сбросил ботинки и босиком прошелся по траве, нарочно ступая твердо, чтобы подстриженная трава колола пятки. Вот так, будто любопытная птица, чуть не вывернув шею, отошел от Арианы, потом мелкими шажками вернулся и рывком поднял ее со стула. Ловко выскользнув, она расстелила покрывало, улеглась и сказала:

– Я так рада, что ты тут, со мной. Но, если по правде, не беспочвенна ли эта радость?

– Никаких «но»!

– Когда ты уезжаешь?

– Момент истины?

– Почему бы и нет?

– Тебе очень надо это знать?

– Да нет, не очень, – сказала она.