– Никаких «но»!

– Когда ты уезжаешь?

– Момент истины?

– Почему бы и нет?

– Тебе очень надо это знать?

– Да нет, не очень, – сказала она. – Совершенно незачем об этом спрашивать, мне вообще никогда не нужно было о чем‑то знать. Я и о будущем не задумываюсь, понимаешь, не беспокоюсь о том, что меня ждет, просто не люблю этих мыслей. А вот из‑за тебя начала об этом размышлять.

– Почему?

– Сама не понимаю! Вдруг появляется беспокойство, думаю: что же будет, когда ты уедешь. Ах, да чепуха это, не забивай себе голову. Я же понимаю, это неправильно. Все, хватит, ни слова больше!

– В Германию я, пожалуй, еще не скоро соберусь, – сказал он. – Германия, ну и словцо… Ты слышишь, как оно неприятно звучит? Германия! Будто стальное что‑то, безрадостное, упрямое. Все еще погромыхивает, не может уняться.

– Так оставайся здесь, – усмехнулась Ариана. – Станешь арабом, как я.

Он засмеялся в ответ, а все же на долю секунды похолодел от испуга. Взяв за руку, она с усмешкой заглянула ему в глаза, потом – точно, он не ошибся – разочарованно выпустила руку.

– Можешь не опасаться, – сказала она. – Я никогда не буду тебя удерживать.

Его бросило в жар, на лбу выступил пот, щеки горели. Как она осторожна.

– Я ведь понимаю, – продолжала она, – у тебя своих проблем выше головы, зачем же вникать еще и в мои проблемы. В сущности, ты ведь ничего не хочешь обо мне узнать, вот даже сейчас, рядом со мной, ты предпочитаешь оставаться в одиночестве.

Он стиснул зубы, чувствуя, что иначе от удивления разинет рот. Попытался взять насмешливый тон:

– Надо же! Раскусила. Ну и ну, я просто растоптан, побит и парализован, так что ни на что теперь не отважусь.

– А до сих пор ты на что‑то отваживался? – Она отвернулась, и он не мог видеть ее лицо. Напала страшная нерешительность – лишь после долгой паузы он с трудом проговорил:

– Ариана, я думал, не надо на что‑то отваживаться, я не хотел отваживаться, не хотел чего‑то вымученного или убеждать тебя в чем‑то, что связано со мной, объяснять что‑то тебе и себе. Я думал, все хорошо как есть. Но конечно, не хорошо, да, конечно, не хорошо. Как есть – не хорошо. Но я не понимаю, зачем же, зачем ты пытаешься поймать меня? Я ведь все время думаю, все время, мучительно, о том, что чувство, которое просто появилось и есть, наверное, ничего не стоит. Может быть, надо стараться, трудиться ради чувства?

– Думаю, да, – сказала она. – Но я о другом. Неужели ты не можешь освободиться, перестать все время ощущать страх? – (Она говорит о трусости твоего сердца.) – Почему ты не в силах отказаться от своего метания, шараханья? – (Да‑да, твоя дурацкая дерготня!) – И не бояться, избавиться от страха, что, отказавшись от этого, ты всего лишишься. Останется что‑то другое, поверь, что‑то неожиданное. Не кури так много. Вот и сейчас ты не можешь вылезти из своей скорлупы, ты же всегда, ты же вечно прячешься под скорлупой.

Непонятно – что с ним такое? Побит, разочарован или неприятно удивлен? Ариана вдруг перестала быть взрослой, спокойной белокурой женщиной, рискованно самостоятельной, она внезапно перестала понимать все без каких‑то особенных слов и не могла подняться выше обиды, которую он мог бы ей нечаянно причинить. Но он же любит, и как любит, ее золотистую кожу, а ей теперь нужно что‑то другое, да и не что‑то, а, наверное, все; хорошо, но ведь к ним‑то, к ним двоим, все не имеет ни малейшего отношения. Он чуть не взвыл в голос, но тут же понял, что готов считать, будто произошло нелепое недоразумение.