Сквозь оконные жалюзи падал косой свет, мягкий, словно старый желтый бархат. В каждом слове Арианы и монахини сквозь учтивость пробивалась неприязнь. Наконец сестра Бригитта показала им последний бокс, но сама не пожелала войти – сложила руки на груди, сунув их в широкие рукава облачения, и посторонилась, пропуская вперед Ариану. В лице Арианы что‑то словно опрокинулось, провалилось в глубокий ночной кошмар, полный страхов и унижений. Оно стало бледным и пустым, белый шрам на щеке исчез.

– Взгляните же, ведь это творение Божие, – ободрила ее сестра Бригитта. – Чего вы ждете? Идите, идите.

Ариана медленно подошла к боксу, словно исполняя приказание гипнотизера. Лашен – за ней. Она оглянулась, на ее лице вдруг появилось удивленное выражение.

– Мне страшно! – прошептала она.

Лашен вошел вместе с ней в бокс, поддержав ее под локоть. Они стояли в ногах детской кроватки. Глаз словно нет, подумал он, так напряженно ты смотришь сейчас ее, только ее глазами.

И в ту же минуту они оба потонули в глазах ребенка. Больших карих глазах, спокойно смотревших на них. Лашен долго не мог заметить хотя бы слабого движения век – эти глаза казались бархатными и излучали спокойный ровный свет. Черные волосы на висках и над ушами вились колечками, похожими на нежный мех. Лицо было совершенно неподвижно. Губы казались сухими, на них виднелись крохотные чешуйки светлой кожицы. Они подошли ближе. Ребенок следил за ними глазами, не поворачивая головку. Люди вызвали его интерес, потому что вошли в комнатку, но ничего другого это личико не выражало.

Сестра Бригитта все‑таки тоже вошла за перегородку.

– Это девочка, – сказала она. – Ей около пяти месяцев. Шесть недель тому назад ее подобрали на улице в Ашрафие. Прошу обратить внимание: ребенок не из Ашрафие родом, хотя подкинули его там.

Лишь сейчас, при звуке ее голоса, Лашен осознал, что ребенок темнокожий. Будь я на месте Арианы, меня бы это испугало, подумал он.

– Можете забрать, – сказала монахиня.

Они, даже не обернувшись к ней, смотрели в эти глаза, в них не было ничего особенного и как раз поэтому виделось так много. Сестра Бригитта снова заговорила, и на сей раз нарушила действительно благоговейное настроение; он подумал: это монахиня виновата в том, что чувствуешь себя так, будто стоишь у детского гробика. Ариана бессильно поникла, опираясь на его руку, и, казалось, была охвачена глубокой скорбью.

– Только подпись поставить – и ребенок ваш, – сказала монахиня.

Ариана обернулась и посмотрела на нее с преданной улыбкой. Сестра ушла. Лашен погладил руку Арианы. Он чувствовал, что личико ребенка, его никем и ничем не занятый взгляд, его полная независимость притягивает к себе и не отпускает. И так же чувствует сейчас Ариана, подумал он. И вдруг понял ее до конца, словно много лет вместе с нею вынашивал этот план – завести ребенка.

Она снова овладела собой, лицо опять было родным, бледность исчезла, она даже раскраснелась от взволнованности и смущения.

– Это он, мой ребенок! – шепнула она и стиснула его руку.

Ребенок стал реальностью, понял Лашен, а из‑за ожившего лица Арианы он стал еще более реальным. Ариана молчала и улыбалась. В улыбке были решимость и уверенность, Лашена это неприятно задело. Когда они вышли в коридор, сестра Бригитта встретила их удивленным взглядом из‑под темного головного платка, с таким видом, будто уже давно занималась другими делами и с трудом припоминает, кто они и зачем пришли. Потом повела их налево и дальше в следующий коридор, где находились служебные помещения.

– В данном случае ребенка не нужно у кого‑то забирать, чтобы отдать вам для усыновления. Как я сказала, никаких формальностей не требуется. Вы должны письменно подтвердить, что берете его по доброй воле.